Свидетель
Шрифт:
— Мусо яме! Они так же, волнами, встают.
«Сейчас, — думает Сидоров, — сейчас начнётся».
«Поехали. Так. Удары вперёд. Раз-два, раз-два. Ич-ни, сан-си… Ещё ничего. Чу дан. Теперь в верхний уровень, в средний… Нижний. Верхний, средний, нижний. Раз-два-три. В кибо дач встали, стоим… Что у меня с ногами? Стопы, стопы параллельно! Ну, вот, теперь действительно началось. Рендзёки пошли. Раз — шаг назад, блок… Что там Илюша делает? Смотреть на него, смотреть… Агью ке, наверх! Теперь ногой, так! В укороченную стойку, учикоми… Три-четыре. Маваши, йоко… Кенсей, ору кенсей. Опять забыл. Уход, блок. Снова уход… Куда дальше? Блок… Маваши тетсуи. Кенсей! Все орут. Все с красными поясами, хорошо им. Так, снова поехали. Уход. Блок. Удар, уход. Стойка. Блок. Блок проворонил. Удар, ещё удар! Кенсей!
Ох… Воздуху не хватает. Ноги ватные. Ухожу, ухожу… Да у него нога вообще не блокируется! Микадзуки. Шмяк! Всё-таки прошёл ему в бок. Итё! Раз-два, ногой его, подбивающим, подбивающим! Ура! Так его… Нет, снова пошёл… Убьёт, точно убьёт. Я уже ничего не могу. Сердце… Уфф… Сейчас он мне колено своими подсечками расшибёт. Время, когда конец, ведь время же… Ямэ! Господь внял, внял Господь! Спасительный бег по кругу, я люблю тебя… Уф… Снова уф… Как я бухаю, просто падаю вперёд при каждом шаге… Сейчас мы построимся, подышим, покланяемся. Сейчас всё пройдёт… Вот встали. Стоим. Что это он? С ума сошёл?»
— А теперь садимся и встаем с мае гири кьяги!
Сидоров ухает. Вверх-вниз. Вниз — он выбрасывает над головой скрещённые руки, вверх — бьёт вперёд ногой.
«Когда ж это кончится! Силовая, эта силовая часть меня доконает… Ну да ничего, немного осталось, ещё раз! Раз!..»
Сенсей выпрямляется и поправляет на себе кимоно. Повторяется то же, что и вначале. Повторяется зеркально, а когда они поднимаются, в зале раздаётся громкое пиканье электронных часов.
— Сарвамада, — отвешивает лёгкий поклон учитель, и строй ломается. Тренировка кончилась.
В раздевалке опять сутолока, и Сидоров со Стаховским выносят свои вещи в предбанник, где уже дожидается своей очереди вечерняя смена. Сняв свои кимоно, они натягивают джинсы.
— Штаны с меня спадают, вот что, — говорит Стаховский.
— Всегда
— Ну как там? — спрашивает кто-то из вечерников, пробегая мимо них по лестнице.
— По полу размажут — узнаешь, — сурово говорит Сидоров.
— Ну, что, зайдем в «Сыры», — говорит Стаховский.
Когда они подходят к магазину, Сидоров произносит:
— А вот на этом месте я первый раз в жизни сострил. Мы проходили здесь с Ваней Иванчиком, и он, как всегда кривляясь, сказал: а вот, дескать, сыры, а к ним в оппозиции — показав на другую витрину, — плавленые сыры… И я тут же отметил, что они, плавленые, давно уже превратились в правящую партию…
Стаховский внезапно перебивает его и кричит:
— Твой, беги!..
Сидоров бежит за проезжающим автобусом. Это удача — он ходит редко, и можно прождать на остановке полчаса. Впрыгнув в дверь, Сидоров машет Стаховскому, спокойно идущему по улице. Затем он усаживается и начинает глядеть в окно.
«Раньше я думал, что здесь какой-то ореол, но никакого ореола здесь нет. Вот Стаховский курит, а у него уже красный, то есть оранжевый пояс. А я вот не курю… Я не курю, но у меня жёлтые концы. Будет, будет и у меня жёлтый пояс… Покажу я им всем. Покажу и буду счастлив».
Вечерняя игра в Ростове
Над нами встают золотые дымы. За нашей спиной пробегают коты. Но смотришь уныло за дерево ты.
Поезжайте в Ростов. Нет, не к его младшему брату на Дон, в пыльный и пропахший семечками, дешёвым куревом и запахами базара город. Поезжайте в тот, что истинно называется Великим.
Поезжайте. По крайней мере, там вы не попадёте под машину. Впрочем, впечатление обманчиво. Может, этот милый город ежегодно теряет таким образом многих своих обитателей — ну, не все ли равно — у вас будет чувство, что уж этого с вами не случится никогда.
И не бойтесь обилия чёрных котов.
Они приносят счастье.
Ростов, помимо вида Успенского собора, подарил мне игру «уплющь матросика» и знакомство с Сёмой Бухгалтером.
Надо оговориться, что упомянутая выше игра не связана ни с каким применением физической силы, а Сёма не имел никакого отношения к делопроизводству.
Впрочем, все по порядку.
Мы приехали в Ростов в начале апреля, ориентируясь на жирный дым городской бани. Зачем — я не помню, но, кажется, этого никто и не знал. Командировочные начислялись исправно, работа заканчивалась до обеда, что позволяло нам блуждать по немногочисленным улицам. Улицы были придавлены сборными куполами. Мы брели по ним и дивились пока не привыкли — отсутствию мыла и огромным чёрным котам, наглым и толстым.
Вечера же мы посвящали игре. Единственное, что отравляло нам жизнь, — сумасшедшие апрельские комары, напоминавшие медведя-шатуна, худого и хмурого, оголодавшего за зиму, и оттого готового на всё. Но, по сравнению с той свободой действий, которая была нам предоставлена, согласитесь, это — сущая мелочь. Так ходили мы между Спас-Яковлевским и Авраамиевским монастырями, заключающими город с юга и севера, предаваясь философским разговорам и неумеренному употреблению горячительных напитков. Коты деловито пробегали мимо нас. Они были выкрашены траурной банной сажей.
Это не помешало, я имею в виду котов, а не горячительные напитки, конечно, нам переработать житие св. Авраамия, встретившего в предместьях города ни много ни мало, как Иоанна Богослова и получившего от него замечательный жезл. С помощью жезла Авраамий изничтожил языческий идол и основал на его месте монастырь. Видимо, Свято место, действительно, не бывает пустым. Дальнейшая судьба жезла весьма примечательна — неторопливо (по нынешним меркам) пробираясь к Казани, Иоанн (какое, заметьте, совпадение) Васильевич — я бы рассказал один анекдот по поводу его имени, но боюсь, он стал общим местом… Э-э… Так вот, сей грозный царь решил, что жезл ему необходим для сокрушения Казани, и его поклажа увеличилась на эту священную реликвию. Как бы то ни было, Казань покорилась, в Москве был построен собор Покрова, более известный как храм Василия Блаженного, а в Авраамиевском монастыре возникла постройка, одноимённая с московской.