Свидетель
Шрифт:
Но вот беда! Мы ничего не знали о судьбе жезла.
Тут-то и начиналась поэтичная легенда Сёмы Бухгалтера, приводить которую здесь было бы кощунственно по отношению к православной церкви. Единственным оправданием Семы могло служить лишь то, что он тяжело переживал разлуку со своей горячо любимой женой.
Вот мы и вернулись к тому, с чего начали. Будем и впредь придерживаться этих маяков: Сёма Бухгалтер и «уплющь матросика».
Сёма Бухгалтер сидел под огромной репродукцией картины «Юдифь с головой Олоферна». Видимо, администрация гостиницы таким образом хотела показать, к чему может привести появление случайных
Юдифь печально глядела на иудейскую бородку Сёмы, а Сёма разглядывал стол с разложенной игрой «уплющь матросика».
Это был квадрат из ста двадцати фишек, вокруг которого плавали фишки-корабли. Перемещениями пуговиц-матросиков фишки переворачивались, открывая игрокам дивные дивы, золото, опасности да медные деньги.
Двенадцать флибустьеров четырёх цветов — по три матросика на каждого из нас — бродили по квадрату в поисках сокрытых денег, находили клады, были пожираемы акулами, вновь рождались с помощью русалки, бывали иногда и убиты — своими собратьями, возвращались на корабли, пропускали ход, попав в клешни краба, перетаскивали, наконец, гигантский алтын к себе на корабль…
Но не мне описывать эту эпическую игру. Не мне и не здесь. Может, явится когда новый Гоголь и одарит нас пьесой «Игроки» в «уплющь матросика». Может быть…
Я же должен был бы рассказать о трёх других участниках игры. О болгарине Думитрии, быстро освоившем хитрую науку этой причудливой смеси лото, преферанса и шахмат.
О неторопливом и расчётливом Остапченко, повторяющем задумчиво при вытаскивании очередной копейки:
— Эх-х… Знать бы прикуп — жить в Сочи и не работать…
Наконец, можно было бы рассказать о самом себе, о молчаливом распивании водки под многоголосие ростовской звонницы и ночные обсуждения очень странных проблем (видимо, в целях совершенствования коллективного логического мышления).
Но это уж совсем нескромно. Лучше вернёмся к Сёме. Сёма был умён. Он был велик. Почему его не коснулось облысение, отмечающее всех людей его ранга, мне не ясно.
И не было людей, равнодушных к Сёме. Даже члены знаменитого тогда общества «Память» относились к нему покровительственно, когда на вопрос о национальности он отвечал смиренно: «да».
Только Сёме позволено было судьбой иметь царственные носки с шестью дырками. Как он был великолепен, когда, будто политрук, поднимающий в атаку залёгший взвод, он уговаривал ярых трезвенников хватить пива!
Голос его гремел, и трезвенники теряли самообладание.
Это не мешало Сёме снисходить до нас с высоты своего положения. Удельный вес его кандидатских корочек и достатка не давил на зелёную молодёжь, и мы спокойно говорили ему «ты».
Да, да, мы говорили ему «ты». Мы были на «ты» с Сёмой Бухгалтером! Да что там, я сам, недрогнувшей рукой переставляя своих зелёных матросиков, выиграл у него партию.
Солнце не потухло, и не разверзлась земля, когда Сёма развёл руками над столом. Один из его матросиков был съеден акулой, другой упал в море вдали от корабля, а
За окном темнело, и мы начинали новую партию. Звучал полуночный радиогимн, а наши матросики прорывались к кладу и перетаскивали его на хрупких плечах. Всё грустное уходило в эти минуты. Тоска по дому, отсутствие денег и печальное уханье дискотек забывались в момент вступления на «поле дельфина», возвращающего матросика с деньгой на корабль.
Между тем в мире что-то разладилось, и тонули подводные лодки, и махались сапёрными лопатками в Тбилиси, и горело, горело что-то неясное.
А мы, знай себе, плющили матросиков, вымещая в абордажной резне безразличие очаровательных дам, смущавших нас блестящими колготками. Зря это мы так. Сейчас я думаю, что такой наркотический транс был позволителен только Сёме Бухгалтеру.
С некоторой натяжкой это можно было позволить Думитрию, жившему последние недели перед отъездом на родину с поистине русским разгильдяйством.
Ну, наконец Остапченко! Счастливый отец семейства, посвятивший себя натуральному хозяйству. Но я-то, я! Кто я был такой, чтобы перетаскивать победную копейку по пластиковым фишкам?!
Я был никто. Самой большой моей печалью была отмена автобусов в Борисоглебск, а администратор гостиницы даже не спрашивала у меня карточки гостя — так мало я значил в её глазах. Единственной моей героической деятельностью была охота на жестяное зверьё в местном тире.
— Э-ге-ге! — скажете мне вы, обременённые уже жизненным опытом.
— Кто же мешал тебе заниматься самоусовершенствованием, науками и медитацией, вместо того чтобы плющить чужих матросиков и стрелять по зайцам в тире?!
Да, именно так вы скажете. И будете правы. Мне нечего возразить. «Но было что-то выше нас», — сказал один человек задолго до меня, и я проводил драгоценное время в беседах со старушкой, командовавшей пространством для пальбы. Злодейски щурясь, старушка пристреливала духовые ружья и рассказывала про свою службу в этом доме. Дом был последовательно пекарней, загсом, похоронным бюро, мастерской надгробных памятников и теперь вот стал тиром. Бравая заведующая играла какую-то неясную роль во всех этих учреждениях, и долгая жизнь научила её не вздрагивать при звуках выстрелов и снисходительно относиться к людскому раздражению.
Как, скажите, мне было променять эту могучую старушку на толстые, похожие на амбарные, книги по гидродинамике?
И хотя тем же вечером, в ресторане, я важно говорил своему другу, что в эпоху обесценивания рубля единственное, что может утвердить нас, — это собственный интеллект, — всё шло своим чередом. Мы изрекали истины, понимая свою ординарность и унижение перед лицом столичных машиновладельцев. Мы с тоской следили за танцующим повторением Сильвии Кристель и запивали обиду на жизнь дешёвым вином.
Вечером, однако, мы раскладывали на столе белые квадраты фишек, и героические игрушечные матросики, рванув тельник на груди, бросались с корабля.
Прошло время, но мне и сейчас кажется, что можно будет всё переделать, объяснить и оправдаться. Всё начать сначала.
Нужно только нарезать из линолеума белых квадратов два на два и усадить рядом с собой международного аспиранта Думитрия, вислоусого Остапченко и Великого Сёму.
Но уже который год я не могу найти подходящего материала. Вот беда-то какая.