Свидетель

Лаврова Ольга

– И что нужно?

– Во-первых, соотнести рост преступника и постра­давшего…

– Погоди, буду уж сразу записывать. Но ты гово­ришь, единственный свидетель. А сам потерпевший?

– Пока в тяжелом состоянии, допрашивать не разре­шают.

Они еще обсуждали подробности будущей эксперти­зы, когда Томин вернулся.

– Все их процедуры – фигня собачья, – объявил он, уселся на койку и вдруг грустно как-то задумался.

Тамара Георгиевна, поджав губы, удалилась.

– Знаете, братцы, кто меня по-настоящему спас? Одна удивительная сестричка… То есть, конечно,

многие выхаживали. И тебе, Зинаида, я не забуду, и другим. Но вот та… а я даже имени не ведаю. Куда-то пропала, когда я совсем в себя пришел. Потом сюда перевезли… Сестер полно, а мне ее не хватает. Это она меня вытащила! В первые дни.

Знаменский с Кибрит украдкой переглянулись: оба подумали о Багровой.

– Шурик, а какая она? – осторожно спросила Зи­ночка.

– Как магнит. Как свет.

И сам себя высмеял:

– Отличный словесный портрет. Объявляется розыск света. Помню только глаза и руки. А во сне вижу отчетливо… Как полагаете, можно влюбиться в состоянии клини­ческой смерти?

– Поскольку до того у тебя свободной минуты не было, то ты и воспользовался, – внешне весело выска­зался Пал Палыч.

– Наука пасует?

– Пасует, Шурик, – подтвердила Зиночка, скрывая замешательство.

Не далее как вчера Майя Петровна осведомлялась у нее о здоровье Томина. За несколько дней в Еловске Кибрит с ней сроднилась, простила роковую для друга просьбу не стрелять при задержании, искренне интересо­валась ее судьбой, домашними делами. Но услышать при­знание Шурика… и в столь несвойственном ему тоне… Вот уж не чаяла!

Опять они с Пал Палычем переглянулись, недоуме­вая, как быть. Майя Петровна просила не говорить Томину о своем бдении над ним. Однако он в два счета и сам выяснит. Если захочет, если не забудет за рабочей маетой. Лучше бы забыл. Потому что он и Майя Петровна (по фамилии все еще Багрова), да Катя (в душе навсегда Багрова), да еще таинственный Загорский – что из этого всего может получиться?

* * *

Утренний выгул Графа Пал Палыч с Колькой поде­лили поровну – через день. Сегодня пораньше пришлось проснуться Знаменскому-старшему. Щенок крутился и поскуливал – подперло.

В квартире он уже почти приучился терпеть, но по выходе из дому надо было проявлять проворство, чтобы успеть отбежать с ним от подъезда. Иначе он прочно и очень надолго утверждался на месте, похоже, сам дивясь, откуда что берется.

Миску он вылизывал так, что муха не подлетала. Обувь грыз исключительно старую – вкуснее. От попыток завоевать диван отказался без больших баталий. Много спал, невероятно быстро рос. Резвился умеренно.

– Мам, он у нас не меланхолик? – спросил как-то Колька, когда Граф отверг его приглашение проснуться и поиграть.

– Нет, Коля, он немножко флегматик и себе на уме. Но умишко еще детский. Крупные собаки поздно взрос­леют.

Гулять с ним было тоже нехлопотно. Посторонних он игнорировал, к кошкам относился уважительно; только продуктовые сумки начисто лишали его равновесия. Пока не иссякнет бурный щенячий аппетит, с этим предстояло бороться. И еще присматривать, чтобы

не сожрал какую-нибудь дрянь с земли.

– Граф, домой!.. Ты глуховат или у хозяина дикция плохая? Пошли-пошли, мне трудного свидетеля допра­шивать.

…Да, свидетель был трудноват и сложен. Явился пунктуально, но с неудовольствием. Молча протянул повестку.

Знаменский уважительно встал, протянул руку. По­жатие – первый внутренний зондаж, для партнера абсо­лютно неприметный. Он считает – просто поздоровался; не подозревает, что его ладонь проявила безразличие, симпатию, пренебрежение, страх, доверие, то есть лю­бое преобладающее в нем теперь настроение. Чтобы чет­ко воспринять сигнал, встречная ладонь, естественно, должна обладать натренированной чуткостью. У психо­логов, врачей, сотрудников следственного аппарата она вырабатывается даже и бессознательно. (У мошенников, кстати, тоже).

Рука Власова выдала неуверенность, нервозность.

– Извините, что опять беспокоим, – радушно начал Пал Палыч, – но дело теперь поручено мне, и есть детали, которые…

Власов не дослушал.

– Я же пришел.

Знаменский усадил его, принялся заполнять бланк, попутно «ставя диагноз».

«Неглуп. Самолюбив, даже с примесью высокомерия. Замкнут. Упрям. Лицо красивым не назовешь, но интерес­ное. Лишь неподвижность черт его портит».

– Об ответственности за дачу ложных показаний вам говорили, прошу расписаться, что помните. Ну вот, с формальностями покончено, Игорь Сергеевич. Теперь несколько вопросов.

– Спрашивайте.

– Прежде всего спасибо, что помогли задержать ху­лигана.

– Я не задерживал. Задержала ватага молодежи, – отмел Власов похвалу.

– Им тоже спасибо, но без ваших показаний арест Платонова был бы почти…

Снова не дослушал:

– А за что арестован? За то, что слегка стукнул?

– Игорь Сергеевич, у Платонова кулаки пудовые. От его «слегка» у парнишки сотрясение мозга.

Власов скептически хмыкнул:

– Неудачно упал.

– Возможно… Скажите, с того места, где вы стояли, было отчетливо видно происходящее?

– Да.

– Можете назвать примерно расстояние?

– Шагов семь.

– Расскажите, пожалуйста, все по порядку, не упус­кая мелочей.

– Собственно, я уже рассказывал, записывали. В ва­шей папке наверняка содержатся мои… мемуары.

– Вы правы. Но то был рассказ другому следователю. Я обязан сам услышать.

– И записать другим почерком. Что ж, извольте.

Но он некоторое время молчал, глядя в окно, и обращенный к Знаменскому профиль выражал какую-то непонятную тому отрешенность.

– Этот… Платонов? Он купил после меня пачку сига­рет. Подошел к девушке… Она ждала, наверное, долго. Это чувствовалось. Бесцельно ходила из стороны в сторо­ну, скучала… В общем, неудивительно, что Платонов подошел. Красивая девушка… Одна.

«Почему он так тяжело говорит? Простенькая недав­няя история, а он нагружает ее психологией».

– Но, Игорь Сергеевич, ведь девушка ждала не Платонова.

– На ней не написано. Просто, может, кого-нибудь.

– Она производила такое впечатление?