Свинг
Шрифт:
Уже никого и ничего не боясь, Эдди Игнатьевич говорил друзьям: «Золотко, клянусь, у меня была возможность сделать карьеру в Голливуде. Холера ясна потащила меня к большевикам, а они, пся крев, отблагодарили меня тюрьмой и Магаданом». Внутренне он был готов к отъезду.
Почему уехал в Германию? Да потому что страна эта была его родиной. Эдди Игнатьевич родился там в 1910 году, учился в Берлинской консерватории по классу скрипки и окончил ее с золотой медалью. Однако, когда джазовый бум докатился из Штатов до Европы, Эдди отложил в сторону традиционный еврейский инструмент и взялся за трубу. Он быстро достиг в игре совершенства и стал в Германии джазовой звездой. После поездки в Америку,
Эдди Игнатьевич был непревзойденным исполнителем. У его трубы был теплый, бархатный, «несущийся» тон. Настоящий свинг. Головокружительные верха делали его стиль абсолютно неповторимым.
Уехав в семьдесят втором в Западный Берлин, Рознер не обрел ни счастья, ни покоя: был уже очень болен. Пытаясь что-то делать, даже открывал музыкальный магазин, но силы были не те. 8 августа 1976 года совсем еще не старым — шестидесяти шести лет — Рознер умер. Он похоронен на берлинском еврейском кладбище, и его плита имеет очень скромную надпись: «Адольф-Эдди Рознер».
После отъезда Рознера из страны было приказано его забыть. Нигде не звучало его имя даже тогда, когда исполняли его музыку или играл оркестр под его управлением. Некоторые деятели культуры называли его предателем, антипатриотом. Это очень обидно, потому что никогда никого Рознер не предавал. Он вернулся на родину. А быть патриотом — не значит кадить вышестоящему начальству. Патриотическая позиция — когда человек, гражданин имеет возможность выбирать себе такое государство, какое хочет, когда имеет возможность участвовать в формировании государственной системы, за которую отвечает и которая выражает его интересы.
Что стало с другими героями моего повествования? Рут много лет, и она жила в Нью-Йорке, в одном из комфортабельных домов для престарелых. Ничего не поделаешь: на Западе дети не живут вместе с родителями. В семьдесят третьем, за три года до смерти, Эдди Игнатьевич прилетал в Нью-Йорк, чтобы помириться с ней и просить ее снова быть вместе: он все еще ее любил… Рут отказала. Почему? Кто может судить сердца двух немолодых людей? Возможно, все еще была сильна обида: Эдди Игнатьевич первым изменил в их браке. А ведь Рут пришла к нему чистой, девятнадцатилетней… Эрика — уже бабушка. Ее дом в Варшаве. Она бизнесвумен. А не так давно случилась беда: Маргарита Александровна сломала шейку бедра и вскоре умерла.
Почему решила написать о том, о чем написала? Да потому что уходит время, уходят люди. А память прошлого, бередящего душу, очень нужна. Отношением к сталинскому периоду истории, вцепившемуся когтями в наше настоящее, определяется человеческое достоинство. Говорить об оплаченном долге — кощунство. По какому прейскуранту могут быть оплачены Норильск и Потьма, Караганда и Магадан, подвалы Лубянки и Шпалерной? Как и чем оплатить муки и гибель невинных — а ведь их были миллионы. Как и чем уврачевать исковерканные души, когда жены отрекались от мужей, дети от отцов, друзья от лучших товарищей. Под злостным и страшным нажимом люди становились гонителями невинных. Потому винтик за винтиком должна быть разобрана обесчеловечивающая машина. И пока это не будет сделано полностью — мира на земле не будет.
2002 г.
Убили
I
Убили!.. Убили!., тебя, Мишенька, сизый мой голубочек. Нет тебя больше на белом свете, нет вот уже тридцать шесть лет. Слово «убили» произнес тогда и Билютин, начальник областного КГБ. Не знаю, что ему было известно, но он это сказал.
Все, все помню, родной мой, все помню — как-будто вчера было. Мы очень радостно расстались после завтрака. Стоял май тысяча девятьсот семьдесят второго. Рано утром ты должен был ехать в Нестеров. Накануне вечером позвонил Петухову — секретарю тамошнего райкома. Зачем он выехал тебя встречать? Ты ведь не просил его об этом. Зачем остановился на крутом повороте? Таком крутом, что абсолютно нельзя было увидеть выскочившего на полном ходу мотоциклиста.
И тогда, и теперь не держу сердца на мальчишку. Он не при чем. Не мог знать, что собьет тебя, именно тебя. Ему тогда нужно было бы заранее дать задание. Наверно, они бы побоялись. Нет! Дело в другом. Кому-то очень нужна была твоя смерть. Кому-то ты мешал своим присутствием на Земле. Только кому? Даже в мыслях не могу грешить понапрасну. Но ты мешал. И они решились. Ты действительно, как говорил Левушка Шур, был «белой вороной». Помнишь его слова: «Нарываешься, Миша, нарываешься, тебе припомнят». И припомнили…
Ничего не знаю, не помню о тех четырех днях, что просидела в нестеровской больнице. Ты только иногда тихо стонал: видно, очень болела твоя головушка, разбитая так, что нейрохирурги, приехавшие из Ленинграда, сказали: «Травма, не совместимая с жизнью».
Знаешь, они даже не очень мучили тебя лечением: делали нечастые уколы. Может, сейчас в какой-нибудь московской или питерской клинике тебя бы взяли на операционный стол, а потом месяцами возвращали к жизни. Может, превратился бы ты в «растение». Разве это лучше? Уверена, Мишенька, Господь спасает смертью. Может, что-то гибельное предстояло твоей душе.
А смерть — не потеря. Это я теперь знаю. Смерть — приобретение. Смерти не нужно бояться. Если там ждут любящие, от смерти не нужно открещиваться. И мне Господь дал испытание. Значит, не забыл и меня. Ведь было, было у нас, как сказала Тушнова:
Сто часов счастья Чистейшего, без обмана… Сто часов счастья! Разве этого мало?Знаешь, почему думаю, что у них все было спланировано? Потому что, когда тебя не стало, и они пришли в палату за мной и привели в дом Петухова, стол был накрыт по-праздничному. Для чего? Для кого? Я спросила. Они замялись.
Нет, я не плакала, не стенала. Просто перестала есть и спать. Держалась стойко. Ты бы, Мишенька, был мною доволен.
На похоронах от них все было дежурное. А люди… Люди несли тебе все цветы, что были в городе. Мне потом об этом рассказали. Помню только море цветов, а их все несли и несли…
Тебя, голубочек мой, конечно же, отпели. Заочно. Через месяц я поехала в Москву и все, что положено, сделала в Храме Всех Святых на Соколе. А теперь, когда стала совсем старухой — мне ведь восемьдесят пять, все ворошу и ворошу прошлое: день за днем, день за днем… И ты, мой голубочек, рядом со мной…