Свобода
Шрифт:
... Вдова академика - худощавая, красивая женщина средних лет с острыми чертами лица - обернулась и тихо сказала:
– Профессор!?.. Я узнала вас по голосу...
– Я... Да упокоит господь его душу... Да будет это вашим последним горем...
Но вдова академика, словно не расслышав его слов, продолжала все так же сидеть и смотреть на сцену.
– Я...
– профессор заворочался в кресле и наклонился чуть ближе. Тысячу раз прошу простить меня... наверное, сейчас не место...
– с деланным смущением говорил он, - но у меня
– Ко мне?..
– не оборачиваясь, удивленно пожала плечами женщина.
– Да, да, к вам...
– торопливо прошептал профессор, он посмотрел на часы, потом огляделся, - очень прошу... всего пять минут...
– Но сейчас...
Женщины в черном повернулись и с возмущением взглянули сначала на профессора, а потом - почему-то и на вдову.
– Послушайте, хотите, поговорим прямо здесь. Понимаете, дело в том, что...
... Взгляд профессора почему-то вдруг упал на сцену, и ему показалось, что академик вдруг приподняв руку, махнул ему и снова опустил руку на живот...
Взяв себя в руки, он оглядел людей, неподвижно уставившихся на сцену. Ничего, кроме холодной печали, на их лицах не было.
– ... Дело в том, что мне нужна последняя рукопись покойного. Причем очень срочно.
При этих словах вдова академика вздрогнула, обернулась и вонзила в глаза профессора взгляд черных, как уголь, зрачков.
– Он что-то говорил вам об этой рукописи?..
– Да...
– профессор запнулся, - говорил, в смысле... можно сказать, что говорил...
Вдова наклонив голову к профессору, полушепотом сказала:
– Я не могу дать ее вам.
– Почему?.. Вы думаете, что...
– Я сожгла эту рукопись... вчера же... как только он скончался...
... На этих ее словах траурная музыка замолкла, зазвучал национальный гимн...
... Чувствуя, как снова нарастает гул в ушах, профессор уставился на сцену, где на горе цветов покоился академик.
Академик уже не давал ему знаков... Громадный желтоватый зал, вдруг сжался, посерел, женщины в черных платьях, сидевшие в первых рядах, словно в каком-то кошмаре, вдруг стали тоньше, и как черные, острые зубья выстроились по бокам, а гроб на сцене вдруг стал расти и уперся ему почти в горло...
...Профессор встал и, цепляясь полами пальто за стулья, вышел из зала...
С трудом добежав до мусорной урны в дальнем конце вестибюля, он, прячась от посторонних, сунул чуть ли не всю голову в ведро, его отчаянно выворачивало от рвотных спазмов...
... Но желудок был пуст. Он достал из кармана пальто платок, вытер губы, и вдруг вспомнил, что уже два дня у него ни крошки во рту не было.
... Вдову заставили сжечь рукопись академика... запретные мысли, о которых он говорил, бесследно исчезли с лица земли, - думал профессор.
... Вестибюль был пустынен. Топот собственных шагов раздражал и без того расстроенные нервы профессора.
... Что же теперь делать?..
– думал он, расхаживая,
– Идти и покупать себе саван, а потом вернуться домой, обернуться в него и ждать этого настойчивого, упорного посланца!?.
Профессор почувствовал, что ему хочется кричать что есть мочи, разбить равнодушную тишину этого огромного здания.
... Пара человек в пальто и шляпах, о чем-то тихо разговаривая и не обратив на него внимания, поднялись по лестнице и вошли в зал.
... Отвернувшись к стене, профессор прижался к мраморному подоконнику.
... Все это от нервного расстройства и переутомления...
– подумал он и, аккуратно сложив вчетверо, спрятал в карман измятый им, пока сидел в зале, платок.
... Выходит, - думал профессор, - я еще не совсем обречен, у меня еще не оборвалась связь с этим миром, как говорил этот больной переводчик... Если мысль о смерти пугает меня, то значит...
И тут вдруг профессору вспомнилось, как всего лишь вчера маленький академик плакал, уронив голову на руки... Неизбежность ухода из жизни пугала и академика.
... Двери актового зала широко распахнулись. Показался сначала гроб с телом академика, затем несколько венков, за ними стали выходить люди...
... На миг профессору захотелось скрыться из вида, сойти по лестнице, смешаться с людьми, затеряться в толпе... Но тут глаза его встретились с презрительным и гневным взглядом той самой полной женщины в черном платке, сидевшей рядом с вдовой академика, он растерялся и отошел в сторону...
... Гроб проследовал мимо него вниз по лестнице...
– Профессор...
... Это была вдова... Она смотрела на него из толпы, идущей за гробом...
... Опустив голову, он смешался с процессией...
... На части улицы движение машин было остановлено, и над ней гордо и торжественно плыл гроб... Вдова замедлила шаги и пошла рядом с профессором...
– Вы простите меня, профессор... Я увидела, в каком состоянии вы вышли из зала...
... Профессору все еще было плохо. От вдовы академика пахло формалином... Наверное, всю ночь она провела рядом с покойным, которому ввели формалин, чтобы задержать разложение...
– подумал профессор, и ему представилось, как в одну из ночей и его тело, напичканное формалином, тоже будет лежать в гробу...
В отличие от академика ту ночь до утра он, наформалиненный, проведет в одиночестве... И только из какого-то угла комнаты на него будет смотреть рябой парень в серой куртке.
– Профессор...
– вдова академика мелко семенила, прижимая к груди маленькую сумочку...
– Я должна знать, для чего нужна вам эта рукопись...
Проговорив это, вдова вдруг посмотрела прямо в глаза профессору.
– Я...
... Все снова смешалось в его голове... И в этом сумбуре мыслей затерялись слова вдовы. Он почувствовал, что сейчас у него нет сил торжественным шагом идти по этой перегороженной от машин улице...