Свод
Шрифт:
— Мы не строгаем кораблики…
— Строгаете! — Рассердился Озолиньш и отчаянно махнул рукой. — Я сам видел. Вот какая неблагодарная штука у нас получается с младшими сыновьями. Что у старого горшечника, что у меня. Они, как видно, так и будут до старости в кораблики играть.
— Нет! — выкрикнул Мартыньш, но отец сделал ему резкий знак не шуметь.
Они одновременно повернули головы к нарам, на которых недвижимо лежал человек, найденный позавчера на берегу. — Нет, — гораздо тише сказал младший Озолиньш, — мы не играем, мы строим кораблики…
—
— Ты не понимаешь, отец. — Мартыньш беззвучно пожевал губами, не решаясь говорить ему то, что являлось тайной. Мы с Томасом поедем в Ригу, учиться строить корабли…
Лицо старины Озолиньша потемнело. Ответил он не сразу:
— Думаю, старый Апсе станет лепить горшки ещё и ночью для того, чтобы заработать на отправку Томаса в Ригу, а вот что ты прикажешь делать мне? Тоже выходить в море по ночам? Да и какой из тебя строитель кораблей, если ты даже своё имя написать не можешь? Из таких вот мастеров и появляются те, кого потом всюду гонят в шею.
Из-за глупостей неучей в любом деле случается беда. Один плохо лепит те же горшки, и они разваливаются, едва только дно упрётся в камешек. Другой, недоучившись, расшибает в щепки целый корабль, и гибнут люди. Вот, — отец ткнул коротким, толстым пальцем в сторону нар, — один вот-вот испустит дух у нас, другой лежит у Апсе, а где остальные? Слизало море. А из-за чего? А из-за того, что море шутить не любит и не прощает недоучкам того, что они где-то недослушали. Из-за их лени в учении мало того, что страдают они сами, так ещё попадают в беду невинные люди…
— А я всё равно буду строить корабли, — уставившись в пол, упрямо пробормотал непокорный сын.
Оскарс тяжело выдохнул:
— Я ведь не против того, сынок, да только …если к науке строить корабли ты будешь относиться так же, как к нехитрой науке плести сети, то я боюсь даже представить, что из этого всего получится…
Мартыньш бросил на отца такой пронзительный взгляд, что у старого Озолиньша по спине пробежали мурашки.
— Ты сказал, что …не против, отец?
— Я не против. Думаю, и братья помогут, главное, чтобы ты отнёсся к этому с должной ответственностью. Наняться на верфи непросто, а работать там ещё сложнее. Однако, если это дело тебе по душе, то что ж, и это достойный труд, хоть и нелёгкий. Держать топор намного труднее, чем иглицу[16].
У младшего Озолиньша потемнело в глазах от счастья и облегчения. Он поднялся:
— Отец, а можно, …я сейчас сбегаю к Томасу, расскажу ему о том, что ты меня отпускаешь?
— Беги, — добродушно улыбнувшись, ответил родитель, — всё равно ведь не усидишь сейчас на месте. Только вот тебе попутное задание, узнай там, у старика Мариса, не очнулся ли их «человек»? Этот-то плох, долго ещё будет лежать.
— Хорошо, — коротко выкрикнул Мартыньш, накидывая отцовский дождевой плащ и выбегая во двор.
Но, видно, не судьба была Оскарсу Озолиньшу в этот непогожий
Дворовой пёс Озолиньша так и норовил схватить кого-либо из гостей за ногу, поэтому Мартыньш, отгоняя его на безопасное расстояние, широко расставив руки, беспокойно кружился вокруг их компании.
Пришедший в себя «утопленник» оказался совсем молодым человеком. Пребывая до этого времени без сознания на сенниках семейства Апсе, он выглядел гораздо старше. А так …, едва ли ему было лет двадцать пять от роду. Высокий, сероглазый, тёмно-русый, узкоплечий человек, тонкие руки которого, как видно, никогда не видели тяжёлого труда. Кивком поприветствовав хозяина жилья он сразу направился к нарам…
— Он литовец, — прошептал на ухо Оскарсу подошедший Марис Апсе. — Нашего языка не знает совсем. Что-то спрашивал, показывал на море. Не трудно было догадаться, что он хочет узнать. Вот я и подумал, что лучше было бы их свести вместе, …этих двоих. Это чудо, что они оба выжили. Криштопас говорил, что и твой вскоре очухается.
Озолиньш перевёл взгляд на застывшего у нар чужака. Было понятно, что тот, кто лежал на них, был незнаком молодому человеку.
— Поправится, — сказал между делом хозяин жилища, — куда ему деваться, Криштопас и не таких выхаживал.
На пороге появился Янис Лапсенс.
— А ему-то чего надо? — не понял причины появления своего второго соседа старый Озолиньш.
— Это я его позвал, — пояснил Апсе. — У него жена литовка из-под Вильно, да и он там чуть ли не полжизни батрачил.
— Янис, — по-хозяйски распорядился Апсе, — спроси, что это за люди?
Лапсенс, выжидающе застывший у двери, деловито откашлялся и, подойдя к незнакомцу, тихо что-то спросил. Литовец тут же вынырнул из тяжких дум и оживился. Они говорили долго, причём, доморощенный переводчик Янис при этом старательно жестикулировал, как видно дополняя этим свой, не самый чистый литовский язык.
Закончилось их общение довольно длинной тирадой литовского гостя, из которой, само собой разумеется, никто не понял ни единого слова. Однако этого и не требовалось, поскольку закончил он её полным почтения поклоном, говорящим самим за себя.
Янис, глядя на всё это, подошёл к притихшим односельчанам:
— Он благодарит бога и вас за то, что…
— Это мы поняли, — не дал договорить Лапсенсу старик Апсе, — ты лучше расскажи нам, кто он и что с ними случилось?
Янис бросил кислый взгляд в сторону молодого человека, а затем с натяжкой произнёс в ответ:
— Он, …не совсем литовец и жемайтского[17] почти не знает. Мы можем говорить, понимая друг друга лишь наполовину. Его зовут …Якаб? — громко осведомился Янис.