Святослав
Шрифт:
Раннее утро 12 апреля 971 года было тихим и прохладным. Над полями и виноградниками медленно поднималось солнце. Недалекие горы дышали влажным холодом. Из ущелий клубами белесого дыма выползали на равнину туманы.
Рассветная тишина неожиданно взорвалась ревом боевых труб, оглушительным медным звоном литавр и кимвалов. Из тумана выходили колонны византийского войска, разворачивались боевым строем на равнине, зеленевшей первыми весенними всходами. Косые лучи солнца праздничным блеском отразились в железе доспехов. Гордо развевалось бело-голубое
Дружинник на башне затрубил в рог.
По-разному откликнулись люди в Преславе на тревожный призыв турьего рога.
Воевода Сфенкел снял со стены боевой меч в простых кожаных ножнах, который брал с собой только в большие битвы. А в то, что битва будет, воевода не усомнился ни на мгновение, услышав сигнал тревоги. Не к лицу руссам отсиживаться в крепости. Сфенкел привык глядеть на войну глазами князя Святослава, а князь всегда говорил, что за крепостными стенами прячутся от врагов только трусы. Сильные и мужественные сами выходят в поле, навстречу опасности, ибо только решительное сражение может принести победу…
Царь Борис с семьей и придворными поспешно покинул дворец и укрылся в доме среди садов — решил подождать, чем закончится сражение. Втайне Борис надеялся, что царский титул защитит его жизнь при любом исходе…
Патриций Калокир, советник царя Бориса и воеводы Сфенкела, тихо шепнул доверенному слуге, чтобы тот собрал в ларец драгоценности и приготовил лучших коней. Калокир помышлял только о бегстве, считая город обреченным. У воеводы Сфенкела мало воинов, а император Цимисхий, конечно, пришел в Болгарию с огромным войском…
Русские и болгарские дружинники, составлявшие гарнизон Преслава, поспешно вооружались и бежали на площадь к царскому дворцу. Здесь воевода Сфенкел установил место общего сбора…
Зажиточные горожане зарывали в землю золотые солиды и серебряные слитки, прятали в тайники дорогие товары и утварь. Так поступали даже те, к кому прокрадывались по ночам византийские лазутчики. Обычаи византийцев были хорошо известны: сначала отнимут все добро, а потом начнут разбираться, кто им враг, а кто — скрытый друг…
Городские ополченцы толпились у амбаров, где хранилось в мирное время их оружие. Царь Борис мог нравиться или не нравиться, к воеводе Сфенкелу можно было относиться дружественно или подозрительно, но оборонять свои дома были готовы все. От византийцев жители Преслава не ждали ничего хорошего…
Разобравшись по десяткам и сотням, русские и болгарские дружинники пошли к городским воротам. Одинаковые кольчуги из светлого железа, остроконечные шлемы, красные щиты делали их неотличимыми друг от друга, как дружину кровных братьев, и невозможно было по внешнему виду определить, кто из них пришел с великой реки руссов Днепра, а кто влился в войско здесь, в Болгарии. Руссы и болгары шли на битву в одном строю.
С роковой минуты, когда рог дружинника возвестил тревогу, прошло немногим более часа. Медлительное византийское войско еще не успело
Когда император Цимисхий увидел выходивших из ворот руссов, он был удивлен и озадачен. Согласно всем правилам войны неприятель, оказавшийся в численном меньшинстве и к тому же застигнутый врасплох, должен отсиживаться в осаде, пока не подойдут подкрепления. Неужели его ввели в заблуждение и в Преславе оказалась не горстка дружинников, а главное войско Святослава? Если так, то начальник лазутчиков будет казнен…
Замешательство императора длилось недолго, но руссы успели построиться для сражения. Перед византийцами стоял сомкнутый строй тяжеловооруженной пехоты. Силу такого глубокого строя уже познал под Аркадиополем магистр Варда Склир. Однако руссов было не очень много, и Цимисхий успокоился. Имея под руками тридцатитысячное отборное войско, глупо опасаться полевого сражения. Руссы совершили ошибку, покинув крепость.
Полки пеших стратиотов, выставив вперед длинные копья, двинулись на русский строй. Стратиоты шли уверенно, неторопливо, время от времени останавливаясь, чтобы дать возможность лучникам и пращникам метнуть свои смертоносные снаряды и привести руссов в замешательство. Но руссы стояли непоколебимо.
По сигналу трубы стратиоты расступились, пропуская вперед катафрактов. Атаки тяжелой конницы следовали одна за другой, но руссы стояли.
Потом две фаланги пехотинцев, греки и руссы, сошлись вплотную.
Русский строй качнулся назад, изогнулся дугой, но тут же выпрямился, со страшной силой отбросив поредевшие ряды стратиотов.
Снова на равнину, усеянную телами павших, вынеслась катафракторная конница. Руссы стояли. Заканчивался второй час битвы.
"Сколько может длиться кровопролитие? — раздраженно думал Цимисхий. — Не для того я преодолевал опасные Гимеи, чтобы положить половину войска в первом же сражении!"
И император двинул вперед "бессмертных".
Две тысячи отборных всадников, закованных в броню, гордых доверием императора и жаждавших отличиться, неистовым напором смяли левое крыло руссов. Одновременно легкая конница доместика востока, привычная к стремительным рейдам в тыл неприятеля, отрезала руссам путь к отступлению.
Император ждал замешательства и беспорядочного бегства, обычных для окруженного войска, когда пехотинцы, преследуемые конницей, обречены на полное уничтожение. Однако руссы не позволили расстроить свои ряды.
Воодушевила ли их властная воля полководца, или они сами умели отходить, не нарушая строя, но ожидаемого бегства не получилось. Руссы отступали к городским стенам медленно, время от времени поворачиваясь лицом к преследователям и отбрасывая их короткими свирепыми ударами. Катафракты скорее провожали руссов как почетная стража, чем преследовали их.
Цепи легковооруженных всадников, пытавшихся отрезать руссов от города, были разорваны мгновенно. Руссы втянулись в Преслав и крепко заперли за собой ворота.