Сын Авроры
Шрифт:
Однако жизнь вокруг них изменилась. В марте в Париже с большой помпой прошла встреча инфанты Марии-Виктории [68] , выглядевшей еще совсем ребенком, но которой предстояло выйти замуж за молодого Людовика XV. Ее разместили в Лувре, где вдоль Сены для нее был разбит прекрасный сад, окруженный стеной. Между Тюильри и старым дворцом расстояние было небольшим. Но оно увеличилось в июне, когда король и его двор перебрались в Версаль... Приближалась коронация, и монархии требовались основания для передачи власти, которая должна была состояться в начале следующего года, после совершеннолетия Людовика XV. Столица осталась осиротевшей, отдаленной от больших дел, сохранив лишь регента, герцога Филиппа Орлеанского.
68
Марианна-Виктория
Но последнего это не огорчало. Премьер-министром теперь был его старый друг кардинал Дюбуа, развратный человек, но тонкий политик, а сам он чувствовал себя уставшим. Чтобы уйти красиво, он подарил юному монарху после его возвращения с коронации в Реймсе великолепный праздник в своем замке в Виллер-Котре. Это произошло 3 ноября, и, к несчастью, погода была более чем прохладной. Княгиня Пфальцская [69] , его мать, смертельно замерзла...
Пошли слухи, что она умирает, но двое влюбленных, пожалуй, не узнали бы об этом, будучи заняты исключительно друг другом, если бы старая княгиня сама не позвала к себе графа Саксонского.
69
Елизавета-Шарлотта Пфальцская (1652—1722) — княгиня из рода Виттельсбахов, жена Филиппа I Орлеанского, младшего брата короля Людовика XIV. С ее происхождением связаны трудности правильного написания ее титула. Варианты: пфальцграфиня Рейнская, принцесса палатина Рейнская, палатина Пфальцская и т.д. У автора книги — мадам Палатина. Ее сын, Филипп II Орлеанский, был в 1715—1723 гг. регентом при малолетнем Людовике XV.
Он побежал во дворец Сен-Клу, думая найти ее там в постели. Но нет. Она приняла его, сидя в большом кресле в своем кабинете. Она улыбнулась, когда он склонился к ее истощенной руке.
— Я хотела попрощаться с вами перед уходом, — сказала она тихим голосом, немного хрипловатым, что свидетельствовало о ее болезни. — Вы будете сожалеть обо мне, ведь я всегда была вашим другом...
— Я это всегда чувствовал, мадам, и с какой благодарностью!..
— Вас что-то не видно последнее время, но, говорят, вы счастливы?
— Бесконечно, и я всегда буду благодарен Вашему Королевскому Высочеству за совет, данный мне однажды вечером.
— И больше никакой де Конти?
— Никакой де Конти [70] . Счастье зовется Адриенной...
— Тогда нужно его сохранить. Вы читаете Библию?.. Нет, наверное!
— Не часто, признаю это. Но у меня есть один экземпляр.
— Хорошо! Прочитайте третью главу Екклесиаста. Там все сказано, и это последний совет, который я могу вам дать... Прощайте, мое дорогое дитя... Прощайте!
70
Ее портрет теперь находился в потайном ящичке лаковой шкатулки. (Прим. автора.)
Ее голос стал еще более тихим. Став на одно колено, Мориц нежно и с уважением поцеловал Лизелотте руку, а потом покинул дворец.
Вернувшись домой, он нашел Святую Книгу, один экземпляр которой был с ним постоянно, как и у любого другого немца. Он пролистал ее до указанной страницы и присел на край стола:
«Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное. Время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить. Время плакать, и время смеяться; время любить, и время ненавидеть... Я видел под солнцем: место Суда, а там беззаконие; место правды, а там неправда. И сказал я в сердце своем: праведного и нечестивого будет судить Бог; потому что время для всякой вещи и суд над всяким делом там...»
Но
— Удивительно! — подумал он вслух. — От этой мудрости исходит какое-то странное безразличие к людям...
И он вернулся к Адриенне, чтобы очиститься в радостях любви от той боли, что он испытывал, предчувствуя кончину своего старого друга.
Это блаженство продолжалось около трех лет. Это были три года прекрасной жизни, наполненных театром Адриенны и обучением, которым Мориц занимался параллельно, но она периодически прерывалась обязательными поездками в Саксонию. Приходили друзья, которых Мориц особенно оценил: Вольтер с его разумом, настолько ярким, что порой было трудно следовать за ходом его мысли, Фонтенель [71] и некоторые другие...
71
Бернар Ле Бовье де Фонтенель (1657—1757) — писатель и ученый, племянник Пьера Корнеля.
Большая история происходила где-то рядом с двумя влюбленными, но они вовсе не выглядели обеспокоенными этим. Тем не менее мир, который они так хорошо знали, все же изменялся, и сигналом к этому стал звон колоколов в день смерти княгини Пфальцской. Два месяца спустя, 16 февраля, был отмечен конец Регентства и одновременно с этим — невероятного премьер-министра кардинала Дюбуа. Людовик XV попросил Филиппа II Орлеанского заменить его, и тот с яростью принялся за дела, твердой рукой приняв штурвал управления государством. За один год Дюбуа все привел в весьма красивый, но беспорядок. За пределами своих границ Франция оставалась, конечно, великой державой, гарантированной от любых злоключений своим двойным и достаточно парадоксальным союзом с Испанией и Англией, но вот внутри дела выглядели почти катастрофой: крах системы Лоу, эпидемия чумы, разбойники и падение морали... Герцог взялся за стоявшую перед ним задачу с той энергией, которую позволял его возраст — сорок девять лет! — но при этом он начал искать отдохновение в своих знаменитых обедах «в кругу друзей», которые в действительности лишь истощали его. Однако Ширак, его врач, предупредил:
— Если вы не измените свои привычки, монсеньор, вы умрете в тот самый момент, когда меньше всего будете ожидать этого...
— Не имеет значения: это именно то, чего мне хотелось бы.
Красивый ответ, но он отражает истины. К сожалению, доктор оказался прав: утром 2 декабря, попив горячий шоколад вместе со своей женой, Филипп Орлеанский упал, и Ширак не смог вернуть его к жизни. В семь часов все было кончено...
Немногие его оплакивали. А ведь он пожертвовал своей популярностью и личными интересами ради объединения французов, остановил преследования протестантов, открыл библиотеки, став покровителем искусств и наук, не говоря уже об имидже королевства, который он сформировал для иностранного окружения.
Мориц Саксонский искренне сожалел о друге, которым тот, несомненно, был для него, и это стало для него концом того самого периода спокойствия, когда надо всем доминировала одна любовь. Он оказался командиром, без всякого сомнения, прекрасного полка, но без реальной работы. Те же, кто окружал в Версале молодого короля, не были его друзьями. Некоторые даже обвиняли его в отношениях с регентом. И ему снова нужно было как-то выстраивать свое будущее. Он поехал за советом к отцу в Дрезден. И тот неожиданно предложил ему брак с княгиней Гольштейн-Зондербург.
— Сир, при всем уважении к вам, у меня нет ни малейшего желания повторно проводить эксперименты в области совместной жизни. Последний опыт оставил мне слишком плохие воспоминания, и я не вижу, как новый брак сможет послужить мне.
— Стать князем... И очень богатым!
— Во мне и так течет королевская кровь. Для меня этого достаточно. Что же касается богатства, то я знаю, как его добиться самостоятельно!
После истории с Иоганной-Викторией Аврора была согласна со своим сыном, но теперь ей было очень жаль, что он отвергает такой шанс вернуться домой, то есть к ней. Мать чувствовала, что постарела, и этот неизбежный процесс происходил так далеко от Франции!