Сын цирка

Ирвинг Джон Уинслоу

Мальчик — птичье дерьмо

Это оказался тот самый попрошайка, что встретился доктору прошлым утром, тот самый, который стоял на голове на пляже Чоупатти и спал на песке. Вид раздавленной слоном ноги снова разбередил его душу, поскольку противоречил его представлениям о стандартах ортопедии. Мартин увидел темные гнойные выделения в уголках глаз попрошайки. Казалось, больной ребенок уже схватился за распятие. Иезуит лишь на секунду отвел глаза от мальчика, чтобы посмотреть на небо, однако этого было

достаточно и маленький нищий исполнил популярный в Бомбее трюк под названием «птичье дерьмо».

Как представлял себе Дарувалла, этот грязный трюк обычно исполнялся следующим образом: пока одной рукой человек указывал на несуществующую в небе птицу, другой этот маленький негодяй хватал прохожего за туфли или за брюки и оставлял на них кусочек «птичьего дерьма». Это вещество напоминало беловатую замазку и годился для него любой пузырек с небольшим отверстием, через которое и попадала на клиента жидкость типа свернувшегося молока или взболтанного на воде теста. Впечатление было такое, что на обувь или на брюки налипло настоящее птичье дерьмо. Когда вы опускали глаза с неба, так и не увидев птицу, на вас уже красовались ее испражнения, а сопливый маленький попрошайка вытирал их с помощью куска материи. Приходилось давать ему за это одну-две рупии — все это понимали.

Но только не Мартин Миллс. Он не понял, что от него ждут денег. Он посмотрел на небо без всякого указания мальчика, а попрошайка воспользовался случаем и вылил жидкость на черную туфлю миссионера.

Калека действовал так проворно и так ловко спрятал пузырек под рубашку, что доктор Дарувалла ничего не заметил, кроме движения рук к рубашке. Мартин поверил, что птица бесцеремонно опорожнила кишечник на его ботинок и что трагически изуродованный мальчик вытирает это дерьмо нижней частью своих штанов. Для миссионера этот ребенок-калека предстал посланцем неба.

С этими мыслями иезуит прямо на аллее опустился на колени. Такая реакция изумила нищего, протянувшего руку за подаянием. Мальчишку испугали объятия миссионера.

— О Боже, благодарю тебя! — закричал будущий священник, а калека обратил свой взгляд к доктору в надежде на помощь. — Этот день для тебя счастливый, — сообщил иезуит растерявшемуся нищему. — Этот человек — доктор. Он может вылечить твою ногу.

— Я не могу вылечить его ногу! Не говорите ему такие вещи! — воскликнул Дарувалла.

— Но, разумеется, вы можете сделать так, чтобы нога выглядела намного лучше, чем сейчас! — ответил Мартин.

Калека скорчился, как загнанный в угол зверек, глаза его тревожно бегали с доктора на миссионера.

— Я уже размышлял над этой проблемой и уверен, что не смогу восстановить подвижность суставов. Неужели вы думаете, что этого мальчишку беспокоит, как выглядит его нога? Он так и останется хромым! — сказал Фарук в свое оправдание.

— Тебе хочется, чтобы нога выглядела получше? Может быть, ты желаешь, чтобы она меньше напоминала клюку

или дубинку? — спросил Миллс калеку.

Произнося эти слова, миссионер положил руку на то место ноги, где срослись лодыжка и ступня. Попрошайка неуклюже поставил ногу на пятку. При ближайшем рассмотрении доктор смог подтвердить возникшую у него догадку о том, что здесь нужно пилить кость. Вероятность успеха минимальна, а риск очень велик.

— Primum non nocere. Я полагаю, вы знаете латинский язык, — сказал Фарук.

— Прежде всего не навреди, — перевел иезуит.

— На него наступил слон, — объяснил Дарувалла.

Затем Фарук вспомнил то, что ему говорил калека.

— Ты не можешь исправить то, что сделал слон, — повторил он слова мальчишки.

Тот осторожно кивнул.

— У тебя есть мать или отец? — спросил иезуит. Мальчик снова утвердительно кивнул головой.

— Кто-нибудь присматривает за тобой? — продолжал Мартин.

Снова кивок.

Дарувалла не знал, насколько хорошо мальчик понимает английскую речь, однако он помнил, что понимал нищий намного больше, чем показывал окружающим. Паренек казался очень смышленым.

— На пляже Чоупатти таких, как он, целая банда. Они попрошайничают и сдают выручку в общую кассу, — сказал доктор.

Мартин Миллс не слушал его, пристально уставившись в больные глаза калеки и забыв «скромно опускать очи», как это принято у иезуитов. Он словно гипнотизировал мальчишку, доктор это видел.

— Кто-то же присматривает за тобой? — сказал миссионер мальчику, который медленно кивнул головой. — У тебя есть какая-нибудь другая одежда, кроме этой? — допытывался иезуит.

— Нет никакой другой одежды, — сразу же ответил мальчик. Для своего возраста он выглядел маленьким, но уличная жизнь закалила его. На вид нищему можно было дать лет восемь-десять.

— Когда ты ел в последний раз? Когда у тебя было много еды?

— Очень давно, — ответил калека, которому, может быть, уже исполнилось двенадцать лет.

— Вы не сделаете этого. В Бомбее много таких мальчишек, они не поместятся в миссии Святого Игнатия. Они не поместятся даже в здании колледжа, в храме или за оградой миссии. Им не хватит ни школьного двора, ни стоянки автомашин! Везде слишком много таких мальчишек! Вы не можете начинать первый день в Бомбее с усыновления беспризорников! — заволновался Фарук.

— Не всех беспризорников, а только этого паренька. Святой Игнатий сказал, что пожертвует жизнью, если сможет на одну ночь предотвратить грех хотя бы единственной проститутки, — ответил миссионер.

— О да, понятно. Как я вижу, вы уже попробовали сделать это, — не сдавался Дарувалла.

— На самом деле это очень просто. Я хотел купить одежду, а теперь куплю ровно наполовину меньше того, чем требуется. Остальное — ему. Думаю, поем что-нибудь сегодня попозже, и в два раза меньше обычного… — Миллс был невозмутим.