СЫН ИМПЕРИИ
Шрифт:
– ХОЧЕШЬ СТАТЬ ТАКИМ?
– Нет.
Она выпустила чуб. И пошла из-под моста, энергично крутя задом. Кимоно было подпоясано пояском, и со спины ее на Александра взирал замысловатый китайский дракон. По откосу она – и Александр за ней – взобралась на дорогу.
Сверток с Егором лежал в траве на обочине. Она взяла Егора на руки и сдула с него муравьев. Так была она сердита, что про именную вилку даже не спросила.
СТРАНА АЛЕКСАНДРА
Гвардии капитан Гусаров окончил Бронетанковую Академию, стал майором и получил назначение в гарнизон литера такая-то, шестизначный номер такой-то – у самых западных
Они стоят еще снаружи. Хмуро. Ноги стынут. Снег метет. Прорываясь назад из дверей магазина, счастливчики тут же вынимают из тугих кульков китайские мандарины, красные, очищают их, разламывают, отрывают белые перепоночки и суют в рот дольку. Со счастливыми лицами. Потому что в мандаринах этих витамин, продлевающий Жизнь.
Очередь их, счастливчиков, ругает, чтобы отходили поскорей.
Когда они, Любовь и Александр, достаиваются до самых уже дверей, из магазина выкатывается слух, что все, кончилось!… Но очередь еще стоит. Не верит, ропщет. Но появляется мужчина в белом халате, привстает на цыпочки и официально уведомляет о том, что мандаринов больше нет.
– А завтра будете давать?
– Быть может.
Но «завтра» их уже не волнует: они сегодня уезжают. Навсегда. Ночным скорым. И они на этом успокаиваются. Очередь расходится, молчаливая, по снегу, усыпанному красными свежими корками, – кто куда.
А они переходят Невский проспект и входят в сквер. Вокруг скамейки снегом занесло, а посреди – горой – памятник Императрице Екатерине Великой. Кругом, у ног Императрицы, теснятся избранники империи Российской – полководцы, фавориты, поэты. Мужчины все ниже Императрицы, которая над суетной их толпой высоко держит Скипетр и Державу.
Черен и гладок базальт, и рельеф сглажен снегом.
Они обходят памятник, глядя снизу вверх, а потом, опустив ужаленные снегом лица, спешат домой: смеркается уже. На улице Росси мама говорит:
– Что имеем – не храним, потерявши – плачем…
Замерзшая Фонтанка уже испачкана горами грязного снега с набережных.
Вот и улица Ломоносова, где в марте прошлого года дедушку так удачно сбило каретой неотложной помощи, когда он напился по случаю смерти Вождя.
Пять Углов. Поворот, подворотня, где уже темно. Двор-колодец. Парадное с битой ступенькой. Лестница – пролет, перила… Седьмой этаж. Они входят с черного хода, то есть – прямо на кухню их коммунальную, где дедушка гасит свою папироску в серой ракушке и бросается маме в ноги.
– Любовь! – И откидывает набриолиненную голову. – В последний раз: отдай нам Александра! Христом Богом прошу.
– Зачем вам мальчик, вы же его погубите! – кричит мама, отскакивая, – Вы не сумеете созвучно воспитать!
– Мы воспитаем, – бормочет дед, ловя ее руку. – Мы отдадим его в Мариинку, в балетную студию. Клянусь тебе: великим танцором воспитаем, звездой… Или в Нахимовку, на офицера флота… Любовь! В последний раз!
– Нет, нет и нет! Мать – я! И он усыновлен!
Дед, стоя на коленях, обнимает Александра.
– Внучек, прощай! Что бы ни случилось – ты не без роду-племени, запомни. Из Санкт-Петербурга ты.
– Да никакого Петербурга нет, старорежимные вы люди! Не слушай глупостей: есть только Ленинград! Не смейте этого, не смейте! – оттаскивает она дедушку, который ползет
– Храни тебя Господь!
– Храни тебя Господь!
– Храни тебя!…
Скорый с Витебского вокзала отходит, когда Александр уже спит.
Когда он просыпается, Санкт-Петербурга уже нет. И даже Ленинграда.
Пусто в окне.
Снег идет.
– Смотришь? – Гусаров взъерошивает ему голову. – Смотри-смотри. Это – твоя страна.
Страна была вся белая. Поля, леса. Чернело, где осыпалось с еловых лап. И небо.
А потом стало смеркаться, и на Александра из стекла вдруг посмотрели его же глаза. В упор.
Радио запело «Землянку», и мама припала к Гусарову, который ее обнял, чтобы не жестко было от стены. С остановившимися глазами подпевая, они покачиваются на стыках рельс.
Пой, гармоника, вьюге назло.
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От твоей негасимой любви…
Вечером, когда стояли пятнадцать минут, папа принес из Орши пиво и лимонад с уже нерусским названием «Журавiнны».
– Из журавлей, что ли? – засмеялась мама.
– А кто его знает? – сказал Гусаров. – Белоруссия! Та же вроде бы Россия, а вот поди… Не разбери-поймешь!
От этого лимонада в полночь у Александра началась рвота.
А потом он потерял сознание, так и не досмотрев свою страну до западных границ.
II.
ФИГУРНОЕ КАТАНИЕ
Гусаров сказал:
– Давай, брат. Овладевай!… А мы на тебя с мамой посмотрим.
И закрыл дверь квартиры.
Цокая о ступеньки металлом купленных ему еще в Ленинграде «снегурок», Александр спустился с третьего этажа, ударом плеча выбил примерзшую дверь и выпал наружу.
Двор был сияюще пуст. Город был незнакомый. Следуя скорым к месту назначения гвардии майора Гусарова, усыновившего его как родного, Александр внезапно заболел. Как послевоенный ребенок, он не отличался крепким здоровьем. К тому же, будучи по отцу, деду, а также прадеду ленинградцем-петроградцем-петербуржцем, подорван был генетически, начиная с третьего колена. Но его мама и новый папа гвардии майор Гусаров, владея в объеме средней школы историей СССР, знали, что великий русский полководец генералиссимус Суворов, кстати, тезка, свое хрупкое здоровье в детстве сумел переломить закалкой, а потому отнюдь не считали случай Александра безнадежным. Во время болезни Александру исполнилось семь, и, как только он выздоровел, уже на новом месте у западных границ, его поставили на коньки и крепко-накрепко зашнуровали. Коньки были фабричным способом припаяны к подошвам, так что снять их не было никакой возможности.
Александр поднялся. Подламываясь в лодыжках, он доцокал до середины двора, откуда его стало видно маме с Гусаровым. Он помахал им рукой. После чего – под наблюдением ощущая чувство ответственности – приступил к занятию зимним видом популярного национального спорта. Сделав круг по бугристому льду, он поднял глаза. Из окна наблюдатели сделали знак «продолжать в том же духе». Александр стал продолжать. Продолжая, он наехал на крышку люка, которая вдруг провалилась, и конькобежец Александр с поверхности двора исчез. Но этого ни мама, ни Гусаров уже не увидели, потому что как раз за мгновение перед внезапным его исчезновением они обнялись и отошли от окна, удалившись в комнату, которая в этой коммунальной квартире ДОСа – Дома офицерского состава – на троих была одна, почему и приходилось в отсутствие третьего не терять даром времени.