СЫН ИМПЕРИИ
Шрифт:
И отдала Александра в Первый.
Где сразу выяснилось, что лучше бы и не умел он писать. Потому что пишет он неправильно. Криво пишет. А надо было – по линеечкам. Каллиграфически.
Над столом мама раскатала и прикнопила Ленина и Сталина, а справа – Политическую карту мира. Уже темно в их комнате, только нежно-зеленым излучением светится стеклянный абажур настольной медной лампы. Гусаров вот уже неделю на осенних маневрах, и мама учит Александра каллиграфии.
Раскрытые Прописи, утвержденные Министерством просвещения, прислонены к столбику лампы. Линеечки горизонтальные,
МАМА РОДИНА МОСКВА
Всматриваясь в Прописи, он, Александр, старается скопировать эту четкость. Тремя пальцами – большим, средним и указательным – сжимает он по-разному жестяное оперенье красной деревянной ручки, но перо его уходит за тетрадные линейки, и вместо этой вот РОДИНЫ получается черт-те что. Под взглядом мамы с полтетради уже исписал Александр этими загогулинами и продолжает в том же духе, добиваясь четкости, ибо мама пригрозила ему, что он спать не ляжет до тех пор, пока не выйдет у него целая страница вот таких, как в Прописях, – идеальных… Страница!…
Когда и загогулин двух одинаковых подряд не получается. Ни одна его РОДИНА не похожа на другую. Ни МАМА. Ни МОСКВА… И он уже еле-еле ворочает ручкой.
Но вот – внезапно – начинает выписываться.
– Не горбись! Прямо мне сиди! – толкает в спину мама, прикрикивая так, что рот Александра выходит из повиновения и начинает некрасиво, толстогубо трястись.
Срывается слеза и губит слово.
Втягивая чернила, слеза разбухает кляксой. И уже не слово – страница загублена…
– Нюни распустил? – раздается грозно над оцепеневшей головой Александра, на которой уши сами поджимаются.
(У них, ушей, такое обнаружилось свойство – смещаться.)
Звеня стеклом и нервно булькая, мама за его спиной наливает воду из графина. Ставит стакан:
– Пей!
Живот изнутри толкается, протестуя, но, укрощая организм, Александр выпивает – чайный стакан кипяченой воды комнатной температуры. Мертвой.
Мама показывает свои руки. На левом безымянном – золотое кольцо с двумя бриллиантиками и царапающейся дырочкой вместо третьего.
– Делай, как я!
Руки сжимаются в кулаки, кулаки с хрустом выстреливают растопыренными пальцами с облезлым на ногтях маникюром. И снова собираются в кулаки, натягивая кожу до голубых прожилок.
– Мы писали, мы писали, – сурово задает мама ритм, и, выбросив свои пальцы, Александр подпрыгивает от боли в суставах.
…наши пальчики устали.
Раз, два, три, четыре, пять -
Будем снова мы писать!
– Усвоил? Продолжай самостоятельно!…
Он продолжает.
Она влезает на стул и достает со шкафа из присланной из Ленинграда пачки новую тетрадку. С глянцевитыми страницами, какие только в Ленинграде на писчебумажной фабрике умеют делать, а здесь, в Пяскуве, такой культуры нет. Мама раздевает слезой испорченную тетрадь и в обертку из кальки вдевает обложку новой. Разглаживает – ребром ладони. На обложке наклеена вырезанная Александром и гусаровским карандашом «Стратегический» раскрашенная
Красивая, как на танке…
А на указательном пальце сделалась уже вмятина с въевшимися в кожу чернилами.
– Все потому, что у меня палец кривой.
– Вовсе не кривой.
Александр созерцает свой палец. Не то чтобы кривой, но все-таки ноготь косит.
– У меня что, в детстве рахит был?
– Никакого рахита у тебя не было. – Мать сводит брови. – Плохому танцору, Александр, знаешь?…
Это Гусаров так говорит.
– И яйца мешают?
– Не выражайся, не то, – дает ему мама небольный подзатыльник, – рот мылом пойдешь мыть.
– Гусарову, так ему можно…
– Гусаров, – говорит мама, – культурой речи в окопах овладевал. Тогда как у тебя – все условия. И ты мне зубы тут не заговаривай! Пиши давай.
Со вздохом Александр потащился тяжелой ручкой в непроливашку золотисто-зеленую, ткнулся пером. И повел по голубеньким тетрадным линейкам, одновременно втягивая голову перед неминуемой на этот раз затрещиной: вместе с чернилами перо ущемило волосок…
– Не беда, – сказала мама. – Вырвем первый лист.
В тетрадке их двенадцать, так что незаметно. Мама вырвала, выдернула последний. Пачкая пальцы, сняла волосок.
– Давай! А то уж полночь близится… А может быть, ты просто не понимаешь, почему я день-деньской бьюсь с тобой за это чертово чистописание, а? Отвечай. Понимаешь, нет?
– Чтобы как в Прописях…
– Нет, Александр. Не чтобы как в Прописях. А чтобы ты с первых своих шагов в Большую Жизнь воспитывал в себе Силу Воли. Иначе из тебя ничего не получится. Мужчина без Силы Воли – не мужчина, а тряпка. Хлипкий интеллигент! Твой дед, к примеру… Мог бы стать известным архитектором, уважаемым в Обществе человеком, а стал кем? Пьяницей и мелким игрочишкой. Асадчие меня сегодня приглашали в Дом Офицеров на французский фильм. Я что, пошла? Я осталась. Я откажу себе во всем, во всех Радостях Жизни, лишь бы ты стал Мужчиной и добился своего. Ты хочешь стать Мужчиной? Отвечай.
– Ну, – дернул он плечом, – хочу.
– А без «ну»?
– Хочу.
– Тогда давай. Пиши! Тяжело в ученье – легко в бою,- повторила Любовь ключевую формулу воспитания русского солдата, взятую из учебника генералиссимуса Суворова «Наука побеждать».
ГАРНИЗОН У ЗАПАДНЫХ ГРАНИЦ
Папа принес из штаба армии две поллитры и черную весть – в Будапеште сбросили нашего Вождя. Гранитный памятник ему, сработанный на века.
– Где там у тебя мой тревожный!
Мама вышла и вернулась, бросив ему к забрызганным грязью сапогам еще с войны трофейный баул с обтертыми на учениях боками свиной кожи.
– Когда ты едешь?
– Приказано быть завтра в шесть ноль-ноль. – Папа потрепал Александра по макушке. – Ничего, сынок! Мы наведем порядок в этом мире.
– А это что?
– Это? – Папа приподнял к глазам сетку с бутылками. – Это мы с Загуляевым решили посидеть. Он тоже уходит завтра. Перед стартом, понимаешь? В порядке укрепления морального потенциала. Ты, надеюсь, ничего против не имеешь?