Сын крестьянский
Шрифт:
С досадой откладывая увлекательную книгу, Сапега думает:
«Опять начнутся речи про завоевание Московии! Хитрая лиса этот нунций. Но меня не проведешь!»
В длинном темном шелковом платье, похожем на рясу, с откидными рукавами, распространяя запах благовонного масла, Рангони приблизился к канцлеру, любезно улыбаясь. Бритое лицо его, с серыми, холодными, запавшими глазами, резкими морщинами на высоком лбу, орлиным носом, тонкими губами, породисто и гордо. Из-под бархатной шапочки выбиваются черные волосы.
— Ясновельможный пан канцлер! Прошу прощения за беспокойство! Как вы себя
— Благодарю, ваша милость! Пока здоров и крепок, чего и вам желаю.
— Тронут! Итак, продолжим разговор, с вашего позволения, — сказал Рангони, садясь в кресло.
Канцлер, любезно улыбаясь, подумал: «Сто дьяволов тебе в ребра!»
— Святейшая апостолическая церковь считает, что на Речь Посполиту возложена великая и благородная миссия — преодолеть варварство московитов, уничтожить суеверия схизматиков, взамен ввести истинную римско-католическую веру. Ваш король Сигизмунд III согласен на крестовый поход в эту страну…
— Что скажу, монсеньер? Вы прекрасно знаете положение нашего польско-литовского государства. Речь Посполита «стоит беспорядком», как у нас выражаются. Торжествует идеал «золотой вольности». Король, магнаты, шляхта — в вечных ссорах. Сейму противостоят местные сеймики. Твердой власти нет — в том наше несчастье. О, эта своевольная, разгульная шляхта! От нее много, много вреда государству! А народ! Бунты хлопов, посполитых, казачьи восстания на Украине — Косинского, Наливайко, Лободы… Правда, их усмирил Вишневецкий и Жолкевский, будут помнить!
Лицо Сапеги стало жестоким и надменным. Он заходил по мягкому ковру. Рангони пытливо наблюдал за ним, сохраняя любезное выражение.
— Как сказано? A Furore populi libera nos, Do-mine! [18] — продолжал канцлер. — Вы говорите про новый крестовый поход… Тревожно на душе становится, когда о нем подумаю. Идя на Русь, мы можем погибнуть в ее необозримых пространствах. Загадочная страна, загадочный народ!..
Сапега провел рукой по лбу, словно отгоняя мрачные сомнения. Рангони, приторно улыбаясь, произнес:
18
От ярости народа избави нас, господи! (Латин.)
— Ясновельможный пан канцлер! Вы сегодня грустно настроены. Прекратим до поры наш разговор о походе на Московию. Я не теряю надежды, — осклабился он чуть ли не до ушей, обнажив почерневшие зубы, — э… вас переубедить… Что вы скажете про пана Молчанова?
— Что скажу? Скользкий, темный… Пока держит себя хорошо… Полезный человек. Поживем — увидим. Пан Молчанов занимается тут этим московитом… Очень интересная фигура, но…
— Болотник? Да, я много слышал о нем, — перебил Рангони.
— Болотников, — поправил Сапега. — Весьма способный человек. Хорошо знает военное дело. Много видел в своей жизни. Образован. Прекрасный оратор. Силен как Геркулес… Да что толку!.. — вздохнул Сапега.
— Что вас беспокоит, ясновельможный пан канцлер? Тем лучше. Глубже замутит воду в Московии. Мудрые люди говорят, — цинично усмехнулся Рангони, — что неплохо загребать жар чужими руками.
Сапега снова сокрушенно вздохнул.
— Ох, как бы с ним не ошибиться,
— Почему же вы допускаете?
— При чем тут я? Кто тут со мной считается? Я здесь только гость. Я — канцлер литовский, а не польский. Это все штучки Молчанова. У него ум за разум заходит, либо он ведет какую-то двойную игру…
Иван Болотников собирался в путь. Он достаточно пригляделся к королевскому войску, но мало нового для себя здесь нашел и стал тяготиться дальнейшим пребыванием на чужбине.
Молчанов обещал дать письмо к своим приверженцам на Руси, готовившим, как он сообщил Болотникову, восстание против Шуйского, против боярского правительства. Но этот представитель «небольших чинов людей», каким он себя выдавал Болотникову, юлил, тянул, к чему-то принюхивался и присматривался.
Неожиданный случай оборвал затянувшуюся канитель.
Болотников зашел как-то в шинок — пропустить чарочку. За большим столом бражничали несколько шляхтичей из военных. Были уже на взводе, кричали:
— Виват, виват злота вольносць шляхетска!
Крутили усы, хватались за сабли. Войдя в раж, стали выгонять других посетителей. Сивоусый, красноносый, надменного вида пан подскочил к Болотникову, обдал его запахом винного перегара, крикнул:
— Геть, падло!
Болотников насторожился, приготовился, молчал. Тот лез:
— Быдло, пся крэв! Геть!
Знакомая Ивану ярость накатывалась на него. Пьяница рванул Болотникова за плечо: напирали и другие.
— Ах ты, мразь! — зарычал Болотников и так стукнул шляхтича, что тот растянулся на животе.
Болотников схватил его одной рукой за кунтуш, другой за шаровары, приподнял и швырнул в кучу подступавших к нему забияк. Потом поднял в углу полено в стал им громить направо и налево. К Болотникову присоединились несколько парней. Сообща избили буянов. Часть шляхтичей с позором выгнали из шинка, а часть валялась на полу и стонала.
Болотников и парни ушли. Один спросил:
— Мабуть, ты из козакив, пане добродию, що такой лыцарь?
— Казаковал. На Дону. Слыхал про Дон? Московит я! А шляхта ваша драчлива. Чванства, как у индюков!
Парни засмеялись.
— А вы отколь? — поинтересовался Болотников.
— А мы — ксендза Нарушевича. У неволи, братику.
Другой добавил:
— Що польски хлопцы, що з Украины, як мы, честь одна: замордовалы, бисовы паны.
— А зараз пидемо до козакив, до життя вильного! Що билися з шляхтичами, нам прощено не буде. Треба тикаты.