Сын крестьянский
Шрифт:
Разговаривая, вошли в его жилище.
Небольшая, веселая от солнечного света комната. Бросились в глаза книги и рукописи на полках. Иные из них Иван уже читал.
Альгарди со вздохом сел. Не мог забыть казнь… Лицо его было растерянно.
Иван, как уже не раз, пристально рассматривал на стене портрет старика, освещенный солнцем. Могучий лоб, густые брови, глубоко запавшие, пытливые и грустные глаза. Волнистые седые волосы, длинная борода.
— Леонардо да Винчи, — задумчиво произнес Иван.
Альгарди подошел с просветлевшим лицом.
— Великий старик… Принадлежит человечеству…
Иван слушал, переводя разгоревшиеся глаза с портрета на Альгарди, помрачнел. С яркостью необычайной предстала перед ним сегодняшняя казнь. Как зверь в клетке, зашагал он по комнате. Альгарди настороженно наблюдал за ним.
— Все одно и то же, одно и то же! Деспоты ваши итальянские над великим Леонардо да Винчи издевались, сегодня казнь инакодумающего, завтра новые злодеяния, ведомые и неведомые… Везде, всюду… Ненависть лютая подымается против властителей, богачей ваших, наших.
Несколько успокоившись, сказал:
— Простите, мессерэ! Я не в себе, я уйду…
Альгарди, видя состояние Ивана, удерживать его не стал.
Иван раз увидел, как во Дворец дожей ехало посольство из Московии. У него от радости забилось сердце. Впереди в роскошной гондоле следовал боярин властного вида, чернобородый, широкоплечий, в высокой горлатной шапке. На нем был синий атласный кафтан. За боярином следовала свита в богатых одеяниях, верхоконная и пешая. В трех гондолах везли подарки дожу…
Позже, на базаре, Иван разговорился с пожилым московитом из посольской свиты.
— Христом богом прошу — слово молви мне про святую Русь!
Тот удивленно взглянул на Ивана.
— Ты кто же? По облику — венецеец, а со мной ведешь речь по-нашему!
— На Руси я жил, отец, да не весело. Православный я, русский человек. Что у нас там деется, на Руси?
— Русь та же, да не та. Замутилась Русь… Своя своих не познаша. Ну, да много будешь знать, скоро состаришься, а ты вон какой молодой да ладный, — уклончиво шутливо ответил осторожный московит. — Езжай домой, сам узришь.
— Эх, кабы можно. Тоска грызет. Как вспомню… Березы родные, елки, сосенки… Жито колосится… Да что баять, тянет туда…
— Коли тянет, ну и езжай!
— Не можно мне: семья здесь!
— Тогда прощения просим!
Московит ушел. Долго смотрел ему вслед Болотников, одинокий, чужой среди шумной итальянской толпы.
Вечером Иван с замиранием сердца обратился к Веронике:
— Дорогая моя! Русь люблю! Родину свою! Поедем туда, дорогая!
Вероника в испуге всплеснула руками и побледнела:
— Что ты, что ты, Джованни! Разве это возможно? Уехать от нашего солнца к вашим морозам! Замерзнем мы там с Пьетро. Нельзя, нельзя, милый!
И жена прижалась к своему загрустившему Джованни. Утром Вероника открыла окно. Из сада ворвался запах цветов.
— Видишь, Джованни, как здесь хорошо! А ты, мио каро, дурной! Любил бы меня, не думал бы о своем суровом, печальном крае.
Иван молчал. Думал: «Разве можно мне родную Русь забыть? Как она того не разумеет?»
Неспокоен был Иван, чувствовал: что-то должно произойти. Все о Руси думал, ходил мрачный.
Он поднялся на рассвете. Ночь была душной. Занимался жаркий день. Он окатил себя, как бывало юношей в Телятевке, ушатом холодной воды из колодца.
Иван стоял у порога своей «венецейской избы». Ворот его белой рубахи был расстегнут, и виднелась богатырская грудь. Он стоял необутый, широко расставив ноги, и глядел на восток, где еще не поднялось солнце.
Иван провел ночь почти без сна — терзали мысли. Не оставляли они его в эти дни. И сейчас он думал все о том же, о том же…
«Как московит из посольства сказывал? Русь та же, да не та. Замутилось в ней, своя своих не познаша… Что там могло приключиться? Про что утаил хитрец тот, посольский служилый человек? Может ли то быть, чтоб мужик иль работный человек к тем делам непричастен был? Кому же, как не им, смуту творить? За долю свою вставать? Что, ежели супротив бояр, дворян да челяди ихней, Остолопа вроде, мужик дубину поднял? Ежели древние богатыри наши вернулись на святую Русь — Илья Муромец, ратай Микула Селянинович, да на всю нечисть, на все горе-злосчастье свою палицу занесли? А я как же? Ратный человек, казак донской, вдали хорониться стану?! Все премудрости воинские постиг я: мудрость казачьего боя — донского и запорожского, мудрость боя татарского и турецкого… Ристалища и стрельбы ногайские познал… Венецейские премудрости постиг и хитрости ума еллинские… На тверди земной воевал да море-океан изведал… Бог грамотой благословил — и кириллицей и письмом латынян. И книги великого разума осиливать сподобился… А я-то? В этакую годину у подола бабьего обретаюсь? Рыбешкой да цветиками тешусь в Венецее… Тьфу, пропади ты, душа холопья! Поганец! Поганец я! Мразь я, а не казак! Нет! Тому боле не бывать! Да сгинь-пропади она, жизнь моя венецейская, покойная…»
Рванув, он еще шире распахнул ворот рубахи, до хруста в позвонках расправил свои саженные плечи, напружинил, согнул руки, шарами взыграли мускулы… И он ощутил в себе столько неизбывной, еще по-настоящему не тронутой силы, что во весь свой густой, сочный голос от счастья и веры в себя радостно захохотал.
В далекой Италии, на венецианском берегу Адриатического моря, в эти часы наступающего утра решилась вся его последующая судьба.
Трагический случай в его семье, частый по тем временам в Венеции, ускорил развязку.
Вероника, что-то напевая, стряпала в доме. Пьетро рылся на дворе в песочке. Иван сидел на лавочке у дома, предавался своим мыслям. Невдалеке расстилалось тихое, в дымке, море.
К берегу подплыла гондола. Два человека вышли из нее и молча пронесли мимо стоявшей на берегу смеющейся пары носилки. На них лежал покрытый циновкой неподвижный человек. Торчала черная, иссохшая рука. Открытое лицо тоже почернело. Носилки увидела из окна и Вероника, выбежала за калитку.
— Джованни! Кто это?