Сын на отца
Шрифт:
Евдокия Федоровна вышла вперед, оторвавшись от Алексея, говорила матушка громко, не скрывая слез — он сам ей поверил, хотя знал, что она заучила написанные для нее слова. Монашки вывели вперед двух несчастных жертв обер-прокурора — женщины были настолько истерзаны пытками, что потеряли природную стыдливость.
— Смотрите, что они сделали над инокинями!
Царица, да именно уже царица, гордая и прямая, с вернувшейся властностью, выкрикнула на всю площадь, и спали плащи — стали видны истерзанные тела в ярком пламени бочек, исхлестанные кровавыми полосами спины, страшные пятна ожогов. Толпа дружно ахнула, и глухо зароптала
— Дети мои! Так оно все и есть!
Теперь настала очередь епископа Досифея — он вышел вперед в золотой ризе, фелонь сверкала в пламени, шедшем от зажженных бочек. Владыка поднял над головой массивный пастырский крест, блеснули каменья.
— Пострига не было, о том свидетельствую. И пусть царица правит нами по освященному праву и оберегает народ православный!
— И я то подтверждаю…
Игуменья громко подтвердила слова епископа, и обессиленная, упала бы на снег, но ее подхватили, завернули в шубу и унесли. Архиерей продолжил, его поставленный голос гремел над собравшимися людьми, и все слушали его слова с придыханием.
— Люди! Должен быть над нами законный царь, что защитит нас и принесет всем благоденствие! Попросим всем миром благочестивого царевича Алексея, что восстал против самозванца, взять нас под свою руку, оберечь и спасти народ наш! Пусть примет он шапку Мономаха — ибо нет сейчас того, кроме него, кто по законному праву может быть увенчан этим царственным венцом! Спаси и защити народ свой, царь Алексей, второй этого имени, возьми скипетр и державу!
— Прими шапку Мономаха, сын мой — немощна я править одна! На коленях заклинаю тебя, великий государь — оборони народ свой, прими его под свою державную длань!
Евдокия Федоровна опустилась на снег, припала к его ногам — он видел, как текут по ее лицу слезы. В глазах у Алексея все поплыло, защипало от соленых капелек слез, он всей душой прочувствовал торжественность момента, который захватил и его, и многие тысячи людей, что поползли на коленях к нему, рыдая и крича:
— Спаси нас, царь православный!
— Вынь саблю, защити землю и народ русский!
— Правь нами и владей по праву!
— Оборони деток своих, царь-батюшка!
Все это коленопреклоненное скопище народа взывало к нему на разные лады, и он не видел никакого лицедейства, тут было все предельно искренне. И сам Алексей был втянут в это представление, разыгранное как по нотам составленного князем-кесарем сценария, в котором и он принимал самое деятельное участие. Но только сейчас, оставшись единственным стоять на ногах среди массы людей, возвышаясь над ними, он осознал сакральную значимость момента — он стал русским царем!
«Прав Ромодановский — нужно принять царствование именно сейчас, а не ждать Земского и Поместного Собора. Брать власть самому, и возвести патриарха — а не наоборот. Ох, Иван Федорович, ты все предусмотрел и просчитал заранее. Но с чего ты так принялся мне рьяно помогать, и как отблагодарить я тебя должен?!»
Алексей шевельнул плечами, и плащ упал на снег — он стоял в золотых царских бармах, что привез Ромодановский с собою, предусмотрев изначально и не поставив его в известность заранее. Матушка протянула ему шапку Мономаха — старинный царский венец, парчовый, отороченный мехом и увенчанный крестом сверху. Взял его в руки и через
Площадь ахнула, люди дружно закричали, и вскоре эти крики перешли в общий радостный ликующий вопль. Дружно затрещали барабаны, громкая дробь заглушила возгласы.
Алексей поднял руку, призывая всех к молчанию, и спустя минуту, на площадь опустилась торжественная тишина. Он даже расслышал перестуки собственного сердца.
— Встаньте, дети мои — я ваш царь! Слушайте мой манифест, и не говорите, что не слышали!
Сразу три глашатая хорошо поставленными голосами стали читать отпечатанный в церковной типографии документ, а сам Алексей внимательно смотрел на лица собравшихся людей, стараясь понять, какое воздействие на них окажут прочитанные строки.
Эффект превзошел самые оптимистические ожидания — видимо, достал всех до печенок своим правлением Петр Алексеевич!
На лицах собравшихся посадских людей сразу же расцвели блаженные улыбки, когда их оповестили о сложении всех недоимок и задолженности по уплатам налогов. Правда, известие о введении подушной подати было встречено немного настороженно, но перешло в ликование, когда глашатаи сказали об упразднении всех иных сборов, перечисление которых было долгим. Однако никто не потерял внимания, наоборот, только загибали пальцы на руках, подсчитывали и радовались.
Присутствующие у собора крестьяне сильно оживились при известии, что все помещики, «ежели похотят», то могут сами дать крепостным «Юрьев день». Дворянам же обещалось за это всевозможные льготы и пенсии. Не осталось без внимания и духовенство — «плюшек» было рассыпано немало. Вот только глухие намеки на то, что пора бы прекратить раскол, и как-то договориться по-хорошему, не могли не быть приняты во внимание будущим Поместным Собором.
Лица солдат осветились неописуемым блаженством, когда они услышали о семилетней службе вместо введенной царем Петром пожизненной, в конце которой каждому из них будет пожалован земельный надел в солдатской слободе. Правда, в запасе на случай войны таковым требовалось отбыть такой же срок — но большинство его и так давно отслужили, ибо в рядах стояло множество седоусых ветеранов.
Офицеры тоже были не обижены — жалование вдвое повышалось, объявлялось, что никаких преимуществ у иноземцев более не будет, а каждому за двадцать лет службы будет дарована пенсия и большой земельный надел для обустройства усадьбы.
Стоило отзвучать последнему крику глашатая, как площадь взорвалась всеобщим ликованием — Алексей осознал, что его подданным манифест пришелся по сердцу. Теперь требовалось поставить финальную точку, желательно жирную, чтобы все осознали, что обратной дороги нет, и чтобы выжить и победить, нужно основательно напрячься.
— Народ православный! Избавимся же от самозванца, с бесом припадочным в душе, и от алчных прихвостней его, что русские земли терзают своей ненасытностью! Всем людям подняться нужно и оружие в руки взять! А купцам и торговцам, состоятельным лицам, денег дать на общее дело, и не жалеть — обещаю, все им окупится сторицей!
После последних слов у нарядно и богато одетых на лицах проступило смущение, но быстро переглянувшись между собой, они мгновенно пришли к какому-то консенсусу. И так как наступила тишина, из их рядов выступил почтенный бородач, поклонился и громко выкрикнул: