Сын на отца
Шрифт:
От его слов княжна вспыхнула как маковый цвет, отшатнулась было, но он опередил, крепко обняв ее за плечи, сделав так впервые. И сразу почувствовал, как обмякло под его пальцами ее горячее тело, как воск свечи, когда его крепко сдавливают.
— Я люблю тебя и желаю, чтобы ты стала моей женой!
— Алешенька…
Княжна скорее всхлипнула, чем произнесла его имя — румянец со щек захлестнул ее шею, и стал переползать на грудь, чуть приоткрытую в вырезе платья. Он машинально отметил, что на ней не привычное как всегда одеяние, а нечто более простое, домашнее что ли.
— Я тоже тебя
От ее тихих слов буквально смыло многодневную усталость. Алексей возбудился так, что в отличие от прежних встреч, уже не мог сдержать себя. А теперь, после произнесенных и услышанных в ответ слов, у него не сработали внутренние «тормоза».
Вот уже четыре месяца он «постился» самым натуральным образом, и на то были веские причины. Не мог он вести себя как «папенька», что был чрезвычайно неразборчив в половых связях — трахал все, на что глаз положил, еще в юности получив персональный бордель с метресками, и сутенер Анисья Толстая его возглавила, поставляя юному царю безотказный «товар» на любой вкус. Он бы и сам пошел по такому пути, ведь если не брать тело царевича, опыта у него в таких делах почти и не было, зато имелось горячее желание наверстать поскорее.
Но…
Вот тут сразу надежной преградой встали эти самые пресловутые «но», те ограничители, что должны быть у любого уважающего себя правителя — без них быть государем невозможно!
Распутство не дозволительно по множеству причин — это и слабость самого правителя, что может стать жертвой манипуляций со стороны любовницы, которую он посчитал мимолетной. Но в результате на нее «залип». Как произошло с самим Петром Алексеевичем, что сделал женой, царицей, а потом императрицей вдовую солдатскую шлюху, которую вознес к сияющим вершинам власти. А сам украсился ветвистыми «рогами» в последние годы, и стал смешон и жалок в собственных глазах.
Государь не должен быть похотливым «кобелем» и по другой причине — слишком велик риск заражения неизлечимыми здесь половыми болезнями. Через них прошли Иван Грозный, что хвастался, что растлил тысячу девиц и жен, и Петр Первый, что таковых подсчетов просто не вел, наверное, просто бы сбился при составлении всего перечня.
Один раз Алексей чуть не сорвался, когда сразу три обнаженных служанки его решили обмыть в бане. Их прислал дядька Абрам, что после смерти второй супруги вдовствовал и завел у себя в домах настоящие «цветники», где были девицы на любой вкус.
Просто тогда в бане он увидел у одной из «метресок» россыпь прыщей чуть ниже шеи, что шли «воротником». Испугался, отшатнулся — сексуальный порыв сразу унялся — он выслал девок из бани и настоятельно посоветовал дядьке отослать девиц куда подальше. А если ему так хочется блудить, то пусть выберет одну-две, но не скопище, от которого целый «букет» напастей подхватить можно.
И еще одна мысль обожгла его — царю надо показывать пример подданным, а не заскакивать на каждую течную сучку только лишь потому, что она ему понравилась. Ведь поневоле скажут люди, да и сама такая любовница, что царь де «надцатый» в очереди той был, и «поял» бабу после длинного перечня мужиков, от кузнеца до трактирщика, от пьяного драгуна до похотливого старца, что отсыпал серебра.
Позорище!
Так что, как
— Катенька…
Первый поцелуй вышел обжигающим — они просто прижались друг к другу устами. Девушка совершенно не умела целоваться, ее трясло мелкой дрожью, он видел ее покрасневшее лицо с закрытыми глазами. Княжна часто и прерывисто задышала, крепко обхватила его за шею своими тоненькими ручками. И он не выдержал — острое желание познать ее, насладится любовью — этот первородный зов природы накатил на него с такой силой, что противиться ему было невозможно.
— Что ты делаешь, что…
Княжна вроде пыталась остановить его, но куда там. Он подхватил ее на руки так, как голодный волк хватает свою жертву. И как пушинку внес в опочивальню, освещенную шандалом с тремя свечами.
— Алешенька, я не могу так… не венчанной, ни крученной…
Он положил ее на кровать, провел ладонями по платью. Желание стало нестерпимым настолько, что стал прикусывать себе губы. Но усмирил на минуту плоть, подошел к иконе и перекрестился, произнеся:
— С этого часа ты мне жена, иной мне не нужно! Обвенчаемся немедля — завтра же прикажу! Царь я или не царь! Я муж твой и ты должна покориться воле моей! Ты жена мне — я люблю тебя! И хочу…
Алексей говорил непонятно что, даже не думая — он уже просто изнемогал от охватившего его желания. Казалось, что сходит с ума, и если княжна откажет ему в этом желании, то он или сойдет с ума, или впадет в бешенство, круша все, что под руку попадется.
— Я люблю тебя… Твоя и только твоя… Иди ко мне, иди, любимый, чего стоишь…
Волна нахлынула снова — но на этот раз не мутная, от похоти, а страстная от услышанных слов. Он подошел к кровати, присел рядом с лежащей княжной и наклонился. Они снова принялись целоваться, она ласкала его ладонями, неумело, но страстно.
И когда возникла пауза, чтобы немного отдышаться, девушка горячечно зашептала:
— Ты мой муж — а потому делай все что заблагорассудится. Я покорна твоей воле! Возьми меня, возьми…
Глава 12
— Великий государь, беда!
Петр Алексеевич поднялся с кресла, прекрасно зная, что если Меншиков говорит таким тоном, то дела пошли крайне серьезные — какие тут могут быть шутки или забавы. Он диктовал указ своему неизменному уже десять с лишним лет кабинет-секретарю Макарову. Алексей Васильевич, разместившись за столом, макал гусиное перо в чернильницу и выводил прямые строчки на белом листе бумаги.
— Купец Ощепков из Суздаля, — Александр Данилович как куль с мукой забросил мужика в тулупе — морозы стояли суровые, воздух трещал. Потому и сделали дневку в селе Богородичном, что у Валдайского озера. С расчетом встали, отправив царское повеление монахам Иверского монастыря, что был поставлен патриархом Никоном, и которому принадлежало сельцо, доставить припасы и фураж в изобилии, и подготовить конные подставы. А до того останавливались во Владычных палатах в Новгороде, которые в пику Москве тоже Грановитыми называли — нужно было метель переждать.