Сын погибели
Шрифт:
— Но это очень опасно. К тому же неведомо, оправился ли архонт от раны…
— Мы должны разобраться, должны учесть ошибки. В любом случае нам придется посылать войска в Херсонес, чтобы отвратить Мстислава от мысли напасть на Константинополь, — точно не слыша его, говорил василевс.
— Но оставить сейчас Херсонес без архонта…
— Ты смеешь мне перечить, Хасан?! — гневно оборвал его император. — А что, если Тимир-Каан не врет? Что, если Григорий Гаврас решил предать нас? Я должен знать это до того, как он откроет ворота Херсонеса рутенам!.. Конечно,
— Он здесь, мой повелитель.
— Как здесь?
— Прибыл сегодня утром.
— И ты молчал?! Вот долгожданный гость!
— Турмарх ожидает во Влахернском дворце. Он утомился с дороги. Я счел уместным дать ему передохнуть, и когда мы вернемся…
— Так возвращаемся скорей! Хасан, неужели ты не понимаешь своей умной головой, что в создавшемся положении Никотея и ее муж Конрад, быть может, наши единственные союзники.
— Я бы не стал утверждать этого.
— Чушь, — отмахнулся василевс. — Я знаю Никотею, как никто. Где бы она ни жила, как бы ни величался ее трон — град Святого Константина всегда будет первым в ее сердце. — Он дал шпоры коню. — Впрочем, тебе, иноземцу, не понять!
Тучи опускались все ниже над Эвксинским Понтом, грозя вот-вот полностью затянуть небо.
— Скоро зима настанет, — глядя на волнующееся море, Григорий Гаврас полной грудью вдохнул едкий соленый воздух и тут же болезненно сжал зубы — удар палицы Великого князя Святослава не прошел даром. Проломив пластины зерцала и вмяв поддоспешник, шипастая полупудовая булава сокрушила три ребра. И будь архонтова броня чуть слабее, то, пожалуй, и не выжил бы повелитель Херсонеса в роковой день штурма Тмуторокани. Теперь угроза для жизни миновала, но всякий раз попытка глубоко вздохнуть отзывалась резкой болью.
Но самое худшее — не боль и даже не позор нелепого поражения. Казалось, теперь что-то сломалось в душе архонта. Он бродил по дворцовой колоннаде, будто не зная, куда идти, кивал встречным, не замечая их, и почти не занимался делами, словно ожидая чего-то фатального. Скажи ему сейчас, что поутру наступает конец света, он и тогда, вероятно, лишь кивнул бы в ответ, не придав значения новости.
Придворные гадали, чего он ждет: мести руссов, вызова на императорский суд или же весточки от сына, но так и не пришли к единому мнению. Из касожского плена вернулся не железный архонт, а лишь тень его.
Григорий Гаврас, не отрываясь, разглядывал, как вдалеке высокие белогривые волны грудью налетают на торчащие из воды каменные глыбы и, взвившись, опадают бесчисленным множеством крошечных брызг.
«Чайка ходит по песку, моряку сулит тоску, — вспомнился ему детский стишок. — Если чайка села в воду — жди хорошую погоду…» Сегодня чайки сулили тоску. Так же, как и вчера, и позавчера.
— В гавань входит корабль, — доложил неслышно подошедший слуга.
— Надо же… — не отрывая взгляда от горизонта, сказал Гаврас. — Я уж думал, в этом году кораблей не будет… Чей?
— Генуэзский.
— Генуэзский? —
— На пирсе люди из Бюро Варваров. Как только корабль причалит, они выяснят, есть ли новости о вашем сыне.
— Ну да, конечно. — Григорий Гаврас украдкой поглядел в стоящую чуть в стороне полированную серебряную пластину-зеркало.
Увиденное не радовало: повелитель Херсонеса казался себе осунувшимся и как-то вдруг разом состарившимся.
— Нет, так нельзя. — Он встряхнул головой и от резкого движения вновь схватился за грудь. — Проклятие…
— Стой, стой, куда! — раздалось из дворцовой залы. — А ну, стой!
— Ступидо! Кретино! Фра дьяболо! — неслось в ответ.
Голос показался архонту довольно знакомым.
— Эй, — позвал Гаврас, — что там такое? Что происходит?
Слуга кинулся бегом в залу и сразу вернулся.
— Ну, что там? — заторопил его повелитель, видя удивленную физиономию лакея.
— Там Мултазим Иблис, — растерянно доложил слуга, — весь мокрый! С головы до ног!
— Мултазим Иблис? Анджело Майорано? Господь вседержитель! Он-то что здесь делает?! — В голосе архонта послышались уже позабытые властные нотки. — Зови!
Отборная брань между тем продолжалась, и, опережая волю архонта, на дворцовой галерее появился барон ди Гуеско, с рычанием волокущий на себе трех вцепившихся стражников.
— Отпустите его! — скомандовал Гаврас.
— Благословенна будь Пресвятая Дева и святой Эрженн, пред коими падут все засовы! Я наконец дошел! Велите своим псам убраться отсюда.
— Староват я, чтобы оставаться с тобой наедине, — подозрительно глядя на гостя, усмехнулся хозяин дворца.
— Воля ваша. Пусть остаются. А еще лучше — позовите шакалов из Бюро Варваров. Чтобы попасть сюда, не встретившись с ними, я бросился в бушующее море…
— Идите, но будьте начеку, — перебил его Гаврас, обращаясь к страже. — А ты говори.
— Я рисковал утонуть, тут меня чуть было не подняли на копья…
— Опусти рассказ о странствиях, — потребовал архонт.
— Весь рассказ? И ту его часть, где повествуется, как василевс Иоанн велел задержать у себя вашего сына?
— Повтори, что ты сказал! — Гаврас с неожиданной быстротой подскочил к мокрому до нитки пирату.
— Мы вышли из Генуи вместе. Севаста Никотея… О нет, госпожа императрица велела передать вам заверения в родственной любви и преданности общему вашему делу…
— Об этом позже! Что с Симеоном?
— Когда мы пришли в Константинополь, турмарх отправился во дворец василевса — доложить о выполнении порученного ему дела. Однако из дворца уже не вернулся. Люди Иоанна ворвались на корабль и забрали его вещи — даже старые ремешки для сандалий. В столице на борт взошел другой человек… Ничем не примечательный и очень молчаливый, — Майорано сделал паузу, — пока трезвый.
— Ты напоил его? Что он сказал? Ну же!
— Да, напоил, — подтвердил ди Гуеско. — Скучно было плыть вдвоем, но словно в одиночку…