Сын предателя

Мухачев Валерий

 -Ну, вот, я и приехала, - прервала молчание девушка.

 -Вы здесь можете каждый день ходить по музеям, - сказал Николай, - а мне уже скоро надо будет уезжать.

 -Вы можете перевестись в наш институт. Вас примут сразу на второй курс.

 -Правда?

 -Думаю, да.

 -Здесь где-то и жить ведь надо будет. Это меня пугает.

 -Вы же будете жить с нами, - она сказала это так, будто уже знала о нём буквально всё.

 А он смотрел на неё с нескрываемым изумлением. В горле его застрял какой-то комок, отчего он не мог несколько

секунд что-либо ответить. Девушка уже окончательно казалась ему загадочной. Или её кто-то принуждал срочно выйти замуж за кого угодно, или она имела указание именно его выбрать в женихи, перевезти в Ленинград. Это уже не на шутку его напугало.

 -Давайте завтра встретимся и обсудим этот вопрос, хорошо?

 -А где?

 -Ну, в Метро, например, где мы с вами сегодня вышли.

 Девушка утвердительно кивнула головой и нырнула в обшарпанный подъезд.

 Николай долго ехал назад в ядовито поющем на поворотах трамвае, который был более древним, чем чешские трамваи в Ижевске. Потом он мчался в Метро, светлом и шикарном.

 Снова оказавшись на Невском проспекте, он быстро нашёл гостиницу. В номере его встретил возбуждённый Каргашин, долго осматривал его с восторгом.

 -Ну, как?
– только и произнёс он, весь сгорая от любопытства.

 -А никак, - вяло ответил Николай, - предложила жениться на ней.

 -А ты?

 -Чудно как-то. Я даже фамилии её не знаю. Завтра договорились встретиться.

 -Да ты хоть поцеловал её?

 -Ну, что ты такое говоришь! Поцеловать! Девушка серьёзная, хочет, чтобы я учился в Ленинграде, а я - с поцелуями!

 -Ну, значит, не придёт, - заключил Каргашин, - забудь и выкинь из головы.

глава 32

 Хозяин крайней избы не на шутку испугался. Он тут же проводил Надю через огороды к Матрёне, ещё бодрой старушке, и просил не заходить к нему на обратном пути. Объяснений этот мужик никаких не стал давать. Но Матрёна просто объяснила:

 -Полицаи вернулись, один тебя видел, так что ты уж придумай, что отвечать, когда остановят тебя. Мне бояться нечего, я уже пожила своё. А ты - молодая, жалко будет, как вороньём на тебя набросятся.

 -Чего ж придумать-то?
– растерялась Надя. Ей сразу вспомнилось, как с ней обошлись полицаи ещё совсем недавно. На лице сразу появились слёзы.

 -Фёдор-то от язвы мучается страшно, а я и не знаю, как помочь!
– запричитала она.

 -Да, болезнь эта тяжёлая, врачи её умеют только резать. А вот спирта у меня немного осталось! Без спирта тут никак не будет облегчения. Пусть примет, да проследи, чтобы не проглотил в однорядь! Растяни на четыре раза. Они, мужики-то, как увидят это пойло, пока всё не выпьют, не остановятся. И вот травка. Завари, и пусть пьёт за час до еды по столовой ложке. А больше помочь нечем. Молочка бы ещё. Ну, ступай!

 Надя шла по заснеженным огородам, косясь по сторонам, постоянно проваливаясь в борозды, незаметные под белым покрывалом. Невероятному везению объяснения не искала,

будучи неопытной в военном искусстве. Без приключений вышла из деревни, никем не остановленная и никто за ней не гнался следом. Казалось, ни немцам, ни полицаям до неё дела не было.

 Объяснение пришло в виде целой группы полицаев и немецких солдат, ворвавшихся через полчаса после её возвращения в дом, где мучился Фёдор. На их счастье у них не нашли оружия, а Фёдор был в таком состоянии, что не только не походил на партизана, но и был в полуживом состоянии.

 -Ну?
– коротко спросил полицай, переведя слова главного немца.

 -Муж мой, муж!
– заторопилась Надя.
– Болеет, вот, ходила за лекарством!

 -А что не в деревне живёте? Прячетесь?

 -Что вы! Мы не хотим стеснять родственников!
– неожиданно для себя вдохновенно соврала Надя.
– Больного-то кому ж надо из родных? Боятся, что помрёт, а зимой хоронить-то неохота.

 -А кто родственники?
– с недоверием спросил полицай. Надя выдержала паузу, готовясь к самому худшему, но на её счастье другой полицай перевёл приказ немецкого офицера возвращаться. Немец, по-всему, был доволен, что партизан не оказалось и рисковать жизнью не пришлось. Полицай махнул рукой товарищу и процедил:

 -Да чёрт с ними! Не тащить же эту развалину на допрос. А баба никуда не денется. Нет партизан и ладно.

 Надя долго сидела над неподвижно лежавшим на полу Фёдором. Руки её дрожали от пережитого страха. Она даже не знала, кого бы записала в родственники, если бы полицаи продолжали допытываться и дальше. У хозяина крайней избы родня, наверно, была известна всей деревне.

 Матрёна, которая не боялась смерти, выпроводила её тоже поспешно из дома. Старик, который не отдал ружьё, не был знаком с нею. И больше она никого не знала. Народ боялся, как она поняла, не столько немцев, сколько полицаев, биографии которых были испорчены этой советской властью.

 Многие, если и не были сосланы, как кулаки, были разорены раскулачиванием и ненавидели коммунистов. Война всех поставила на свои места. Кто-то мог прожить до конца дней своих, затаив злобу и на власть, и на исполнителей её законов.

 Фёдор, наконец, пошевелился, открыл глаза, мутным, непонимающим взглядом упёрся в Надины стоптанные валенки. Она потрясла легонько его за плечо:

 -Очнулся, Феденька? А я принесла лекарство! Сейчас затоплю печку, заварю травку, попьёшь и станет легче.

 Надя и в самом деле верила старухе, надеясь, что вот её товарищ встанет, улыбнётся и, как ни в чём ни бывало, будет рассказывать какую-нибудь историю, укорачивая этим длинные вечерние часы.

 Но Фёдор не встал ни в этот вечер, ни в следующие. Он просто угасал, становясь всё худее, хотя и до этого обострения болезни не отличался упитанностью. Жуткие провалы щёк не обещали ничего хорошего. Глаза его провалились, движения были вялыми, и Наде было непонятно, как вытащить его из когтей старухи с косой, которая по ночам снилась ей всё чаще.