Сын предателя
Шрифт:
После возвращения в квартиру Володя стал беспокоиться о следующих приготовлениях к похоронам. Он явно торопился, звонил, договаривался. Потом он ушёл платить за услуги землекопов, покупать гроб, венок, памятник. Когда он вернулся через несколько часов,
Людмила, уже остывшая от спора с зятем по поводу открывшегося родства, тоже с намокшими глазами обнимала мать, перейдя на немецкий язык незаметно для обоих, успокаивала Надю, обняв за плечи.
Володя хлопал глазами, не понимая лающий язык. Он был теперь уже рад, что не на немке женился. Правда, другой факт не казался ему слаще. Ему ещё
Людмила уже пригласила Надю жить в её квартире, но это тягучее привыкание к родству захватило и старуху. Надя чувствовала себя в квартире дочери скованно. Дорогая мебель, ковры, люстры давили на её психику.
Барак ей был привычнее, поэтому она отказывалась неумело, боясь обидеть дочь, которая и имя носила не ею названное. Людмила и сама чувствовала, что лучше бы было так, как было до знакомства. Зять, конечно, не сахар, особых способностей в бизнесе не проявил, Лену без матери обеспечить не может, а теперь и вовсе развинтится! Тётка ведь - не тёща, подавай родственнику всё, что можешь!
А всё виновата Советская власть! Какого чёрта надо было отбирать детей у "врагов народа", давать им другие фамилии и имена? Вот и накровосмесились! Вот и пошла хилая молодёжь!
С такими мыслями Людмила находилась с Надей на кухне, готовила ужин. Надя смотрела в окно, обе молчали, у обоих были свои мысли. Вошёл на кухню Володя. Чтобы развеять молчание женщин, он сообщил, что завтра, наверно, гроб уже привезут, остальное будет готово дня через три.
Похоронили Фёдора Ивановича тихо, без лишних гостей. Пришли только три человека, которым покойный нравился умелым изготовлением для них обуви. Соседи только посмотрели вслед автобусу, не надеясь на приглашение на обед. Памятник тоже был скромным. Звезду не заказали. Просто крест, раб божий такой-то и пожелание спать спокойно.
Володя с Леной уезжали в Алматы. Володя даже не пообещал ещё раз приехать. Надя как-то осторожно подвигала ладошкой на прощание.
Николай Фёдорович получив телеграмму о смерти отца, повертел её в руках. Глаза его остались сухими, ву душе не звякнула ни одна струна. Он не успел привыкнуть к неожиданно свалившейся родне, и сама мысль поехать на похороны казалась абсурдной, тем более, что деньги его перекочевали в карман Володи. Ехать было просто не на что. На душе скребли кошки. Вся его жизнь получилась какой-то скомканной.
Одиночество его усиливалось от того, что сын не мог бросить своё дело в далёком городе Алматы, а он не мог поехать к сыну, чтобы не сегодня-завтра стать обузой по причине надвигающейся старости, а значит и немощи.
глава 72
Володя ехал с Леной после похорон Фёдора Ивановича в Алматы в плохом настроении. Казалось бы, что родственные узы с Леной при смешных обстоятельствах ещё более должны были их сблизить. Но это только казалось. Само слово - сестра, пусть и двоюродная, для Володи было неприятным.
Он смотрел теперь на жену уже как-то по-другому. Она теперь уже не казалась ему такой же красивой, как прежде, и похожие черты лица её на его черты всерьёз раздражали лишь потому, что,
Он знал теперь, что тёща воспитывалась в детдоме, поэтому и была часто невыносима в своих требованиях приносить в семью денег больше, чем жена. Теперь всё поменялось! Ему уже не нужно изгибаться в попытке заработать больше! Тёща теперь - тётя, а Лена - сестра! Он свободен от обязанностей мужа! Он же теперь - родственник! Пусть сами и зарабатывают на свои прихоти. А ему хватает!
Так он думал, терзая себя новыми обстоятельствами семейной жизни. Володя ещё мог бы стерпеть, окажись Лена более дальней родственницей. Но двоюродная сестра - это было слишком!
Лена воспринимала новость менее трагически. Ей даже нравилась вторая родственность с мужем. Правда, она быстро заметила злость, которая захлёстывала Володю, когда она, улыбаясь, шутливо называла его братцем, обращаясь с какой-нибудь просьбой. Но скоро и ей передалась эта отчуждённость, когда она вдруг додумалась, что будет, если проболтается однажды в минуту откровения подружке, кем ей приходится муж. Поэтому, подъезжая к городу Алматы, они оба были погружены в раздумья, которые ничего не давали им для потепления взаимоотношений.
Отцу Володя позвонил через две недели. Сначала справился о здоровье, ответил на многочисленные вопросы Николая Фёдоровича. Паузу молчания выдержал, отчего отец встревоженно спросил, что случилось.
-Пап, я думаю разводиться!
– наконец выдавил из себя сын.
-Тут я тебе не советчик, - задумчиво произнёс Николай Фёдорович.
– Может, вам анализ крови на родство сдать в больнице?
– с надеждой в голосе спросил он Володю.
– Мало ли что! Война ведь была, вдруг да кто и грешен был?
-Ты думаешь, что говоришь?
– возмутился Володя.
– Да Лена мне понравилась тем, что мы так похожи! Нас и так называют братом и сестрой. Я теперь чувствую себя каким-то идиотом, когда понял, что и детей-то плодить теперь нельзя!
Николай Фёдорович молча ждал, когда сын скажет что-нибудь ещё. Володя вздохнул тяжело в трубку и заключил:
-В общем, папаня, развожусь и точка. Счастливо, пап!
После такого разговора с сыном Николай Фёдорович ходил недели две в каком-то оцепенении. Можно было надеяться, что сын плюнет на всё и вернётся в Ижевск. Вариант этот казался ему таким радужным, что дня два ходил он в магазины, не сдерживая улыбку. Отчего казался, наверно, поглупевшим пожилым мужчиной встречным прохожим. Потом ему стало жалко Володю и Лену.
Нелепость ситуации, в которой никто из них не был виноват, всё же приводила к нарушению закона о браке. Родственники в брачный союз не вступали с незапамятных веков, оберегая здоровье потомства. Конечно, недоработка медицинских работников в создании семьи существовала в течение всего двадцатого века в СССР.
Никаких серьёзных исследований для создания счастливых браков не производилось. Генетика в лице академика Вавилова была изгнана из страны, как непригодная наука для страны, создающей новое общество, отличное от людей всего земного шара. Советские люди женились только по любви, и заглядывать под юбки с согласия медицины им было как-то оскорбительно.