Сын президента
Шрифт:
— Зеленый свет, — заметил Элфик. Позади раздавались гудки. Изабел двинулась вперед, к следующему перекрестку.
Жить в одном доме с Хомером, подумалось Изабел, все равно, что жить в доме, темном из-за массивного дуба, посаженного прямо перед входной дверью. Когда открываешь дверь, дерево заслоняет свет. А теперь дерево исчезло, вырвано в ярости с корнем, и, когда распахиваешь дверь, — о да, перед тобой чудовищная яма, свежая, зияющая, неизмеримо глубокая и неровная, это причиняет боль, но по другую сторону до самого горизонта расстилается
Изабел рассмеялась. Детская версия рая. Как картинка ребенка, она была несовершенна и невероятно наивна.
— Изабел, — сказал Элфик, — сосредоточься. Ты еще хуже, чем Элис. Что, я так влияю на женщин?
— Не думаю, — сказала Изабел, трогая машину с места.
Женщины, как все твердят, тоже люди и, без сомнения, стоят наподобие дубов перед дверью мужчин и заслоняют им свет, а игра ребенка — это вам не смех и покой, а проверка самых сложных и часто неприятных ритуалов взрослых. И компания женщин, спору нет, лучше компании мужчин, но обычно только при том условии, что этих женщин ждут дома мужчины. Несомненно, мужчины думают то же самое о компании других мужчин. Все переменилось, но вряд ли стало лучше.
— Ты всегда смеешься, когда ведешь машину? — спросил Элфик.
— Редко. Обычно я плачу.
— Прости, — сказала она и нажала на тормоза прежде, чем тронуться с места. Элфик поднял брови, но ничего не сказал. Изабел увидела, что его рука, бледная, худая, с длинными пальцами, лежит на ее бедре. Она не заметила, когда он ее туда положил, но восприняла это как нечто вполне естественное. Указательный палец нажимал все сильней — верное приглашение к любовным играм.
— Я не люблю Хомера, — сказала вдруг Изабел, удивив саму себя. — Я рада, что он ушел. Я буду жалеть, когда он вернется.
— Когда твой синяк пройдет, — сказал Элфик, — твои чувства изменятся. Что такое любовь — очень трудно определить. Пожалуй, сейчас не самое подходящее для этого время.
— Я выздоравливала, — сказала Изабел, — от моего детства и юности. Вот и все. А потом этот тяжелый любовный приступ.
— Давай не будем говорить о любви, — попросил Элфик. — Давай не будем отягощать эту ситуацию больше, чем нужно. И давай не будем говорить о мужьях и женах и искать оправдание своим поступкам. Давай просто признаем тот факт, что мы — жалкие грешники, и хорошо проведем время.
Она каким-то чудом нашла стоянку для машин у самых дверей Элфика.
Его квартира вызывала неловкость показной роскошью, более типичной для киношников, чем для телевизионщиков: все, говорящее о тяжелых временах, оттенялось чем-нибудь, свидетельствующем о временах потрясающе хороших. Диван с вытертой обшивкой и картины Брака, хромоногие столовые стулья и кофейный столик
Элфик увидел, что она читает заглавия.
— Литература моей юности, — сказал он. — Печально. С этими устремлениями покончено.
— А к чему ты стремился?
— Я хотел спасти мир, как и все прочие. А теперь я продюсер на телевидении, веду беседы со всякими липовыми знаменитостями, у меня жена, которая от меня ушла, и дети, которые меня переросли, и мне осталось одно — медленно катиться под гору к увольнению и смерти.
Эта мрачная картина совершенно вытеснила желание.
— Пожалуй, мне лучше уйти, — сказала Изабел.
— Ну вот, — сказал Элфик, — я нагнал на тебя тоску. Единственный, кого я не привожу в уныние, — это Элис, да и то только потому, что она все видит в еще более мрачном свете, чем я. Я думал, с тобой все будет иначе, Изабел. Ты такая живая, бодрая, уверенная, даже с этим синяком.
Он протянул ей зеркало из тех, что Пан по преданию протягивает обнаженной Венере: с длинной ручкой, в золоченой рамке. Изабел изучающе посмотрела на синяк, и желание вернулось.
— Да, но, Элфик, я не понимаю сама себя.
Он смотрел, как меняется выражение ее лица, словно море под порывами ветра — нежное, грозное, снова прежнее — быстрей, чем он успевал вздохнуть.
— Не будем вдаваться в это, — сказал он, — во всю эту дурацкую психологию, — сметая в сторону сомнения, взаимные упреки, причины, цели, угрызения совести (самая суть ее жизни с Хомером) таким непринужденным, таким мужским движением руки, что Изабел поняла, почему ему так легко предъявить на нее права.
— Все это несущественно. Просто скажем, что жажда мести распаляет кровь.
— Да, но, Элфик, — запротестовала она в то время, как его руки, обхватив ее сзади, забрали у нее зеркало и расстегивали блузку, его лицо, уткнувшееся ей в затылок, прижималось все сильнее, а зубы слегка покусывали шею.
— Это так неразумно. Мы работаем вместе.
— Ну, ты всего лишь ведущая, — сказал Элфик, — а я продюсер. Я могу снять тебя с программы, если захочу. Это тоже распаляет кровь.
По всей видимости, он был прав.
— Да, но, Элфик, — сказала Изабел, лежа голая у него на кровати. — Как насчет потом? Ты полагаешь, что я займу место Элис?
— Это как повезет, — сказал он. — Я вообще не делаю никаких предположений.
Все равно, было тут что-то, чего она не понимала.
— Да, но, Элфик, — сетовала она, пока у нее не закружилась голова от наслаждения, что заставило ее благодарно замолчать: казалось, прошла вечность с тех пор, как ее тело могло заглушить голос рассудка. — Да, но, Элфик, я не понимаю твои мотивы.