Сын шевалье
Шрифт:
Пардальян окинул взглядом скудную меблировку. Его внимание на мгновение привлекла кухонная утварь, и он легонько усмехнулся. Потом покачал головой, вздохнул, в задумчивости подошел к слуховому окну и взглянул на дом Бертиль.
Надолго забывшись, он меланхолически улыбался. Несомненно он вспоминал прошлое — такое близкое его сердцу… Снова видел он себя двадцатилетним: бывало, и он подолгу просиживал у такого же слухового окна и терпеливо, часами следил за домом напротив… И едва являлся ему на секунду лучезарный образ в ореоле золотых волос, как его охватывала радость,
На колокольне Сен-Жермен-л'Оксеруа пробило одиннадцать часов, и этот долгий звон вырвал шевалье из страны грез, вернув к реальности.
— Сюлли начнет действовать не раньше полудня, — подумал он вслух. — У меня впереди чуть больше часа. Это больше, чем нужно.
Пардальян вернулся на свой постоялый двор и велел подать обильный завтрак. Пока накрывали на стол, он прошел к себе в комнату, быстро набросал своим твердым почерком несколько строк, сложил лист, запечатал его и с письмом в руке спустился вниз.
— Госпожа Николь, — небрежно сказал он миловидной хозяйке, которая по обыкновению сама прислуживала ему, — возможно, я не вернусь сегодня ночевать. — Госпожа Николь насупилась. Пардальян, словно не заметив этого, невозмутимо продолжал: — Завтра утром, как можно раньше, вы подниметесь в мою комнату. Если меня там не будет, вы тотчас же пойдете в Арсенал и попросите от моего имени монсеньора Сюлли принять вас… не забудьте, госпожа Николь, от моего имени! Вас проведут к министру, и вы передадите ему вот это письмо. После этого вы можете спокойно возвращаться домой.
Госпожа Николь взяла письмо шевалье.
Она без сомнения привыкла к странностям своего постояльца, ибо не задала ни единого вопроса. Вот только обида на ее лице сменилась тревогой. Пардальян заметил это и, желая успокоить Николь, добавил холодным тоном:
— Если вы все сделаете так, как я сказал, то в течение дня я непременно вернусь сюда, причем в добром здравии… Если же вы потеряете письмо или не передадите его в руки самого министра, то тогда, госпожа Николь, вам лучше хорошенько поглядеть на меня, потому что больше вам такой случай не представится.
Госпожа Николь позеленела и тяжело рухнула на стоявший позади нее стул, который оказался там кстати, так как иначе она растянулась бы на полу. От волнения у нее перехватило дыхание и отнялись ноги.
— Дружочек, — медленно проговорил Пардальян, — сделайте, как я сказал, и все будет хорошо, вот увидите.
Уверенный в ее послушании, он принялся сосредоточенно поглощать завтрак, как человек, который не знает, где и когда будет обедать.
Между тем госпожа Николь ринулась в свою комнату с той прытью, какая появляется только от испуга. Там она тщательно спрятала в комод под белье драгоценное письмо, от которого зависело спасение шевалье, а затем вернулась к столу и прислуживал Пардальяну с трогательной готовностью и деликатной предупредительностью, выдававшими ее сильную тревогу.
Окончив трапезу, Пардальян одарил госпожу Николь улыбкой и взглядом, в котором читалось: не забудьте! И спокойно направился к выходу, провожаемый
Около двух часов пополудни того же дня отряд из дюжины солдат, возглавляемых офицером, вышел из Арсенала, где в качестве командующего артиллерией имел свою резиденцию министр Сюлли.
Отряд остановился на улице Арбр-Сек, напротив жилища Жеана. Офицер распорядился, чтобы шестеро солдат с портшезом отошли в тупик, а сам с остальными людьми поднялся наверх.
Дверь мансарды была не заперта, так что солдаты вошли без помех. На узкой кровати крепко спал завернувшийся в плащ человек. Несомненно это и был Жеан Храбрый.
В мгновение ока спящий был схвачен, крепко связан, вынесен на улицу и помещен в портшез. Солдаты окружили его и немедленно вернулись в Арсенал.
Арест был произведен на удивление быстро и удачно.
Пленника бросили в темницу и заперли дверь на два засова.
Для пущей предосторожности арестованного не стали развязывать. Брошенный на некое подобие походной кровати, он не мог даже пальцем пошевелить и принужден был находиться в том положении, в каком его оставили.
Так он пролежал до половины седьмого. Голову его закрывала пола плаща, так что лица не было видно. Дышать в подобном «наморднике» было почти невозможно, но заключенный во все времена считался чем-то вроде вредоносной твари, по отношению к которой никакие действия не могут быть чрезмерно суровыми или жестокими.
Итак, около половины седьмого четверо крепких молодцов вошли в камеру Жеана Храброго. Подняв задержанного на свои могучие плечи, они его куда-то проворно потащили: куда именно, он не знал, поскольку ничего не видел. Его опустили в кресло, так и не развязав, и наконец открыли ему лицо. Проделав все это, четверо стражей встали за спинкой кресла в ожидании новых приказаний.
Как только человек, сидевший за огромным письменным столом, увидел лицо пленника, он растерянно вскочил и воскликнул:
— Шевалье де Пардальян!
Это был министр Сюлли. А перед ним сидел, конечно же, Пардальян: принятый утром в этом же самом кабинете как важный посетитель, он находился теперь здесь на положении арестованного.
Пленник отнюдь не выглядел удивленным. Можно было подумать, что он заранее знал, где окажется. В спокойствии его ощущалась даже какая-то ирония.
Но Сюлли, ошеломленный неожиданной встречей, не был способен делать подобные наблюдения. Впрочем, в следующее мгновение Пардальян с возмущенным видом проговорил:
— Что, сударь, означает эта глупая шутка?.. Ваши люди с ума сошли или, может, взбесились?..
До этих слов Сюлли взирал на шевалье так, будто не мог поверить своим глазам. Голос привел его в чувство, и он строго скомандовал:
— Негодяи, чего вы ждете? Развяжите же господина шевалье… Вы разве не видите, что это ошибка?
Молодцы поспешили разрезать веревки, впившиеся в тело Пардальяна и тут же скрылись, повинуясь повелительному жесту расстроенного министра, который рассыпался в извинениях перед своим гостем.