сын

Коркина Вера

— Наверное. Возьми снимок и сходи к Павлу Егоровичу. Он кого-то хотел показать, но не решился при Тамаре. Он двигает пальцами на левой руке.

— Хорошо. Тебе нужно что-нибудь?

— Нет. Сходи к Павлу Егоровичу, а потом вернись ко мне. Он в этом же отделении. А фото в гостинице, в ящике стола. Ты как?

— Нормально. В гостинице, за изразцами, оказался сверчок. Вовсю поющий. Заливается.

— Хорошая примета. Значит, скоро тебе повезет. Ты сходи.

— А что это такое, для чего?

— Я не могу долго объяснять,

голова… Считай, что это работа, ты мне поможешь, если найдешь фотографию.

Присмирев от перевязанного Натальиного вида, он отправился исполнять поручение и бесплодно перевернул вверх дном номер. Пачка фотографий была на месте, но групповой снимок отсутствовал. Он начал искать пленку — ее точно собака языком слизнула. Авилов спустился к администратору. Пожилая женщина подремывала возле таблички. Да, заходила полная брюнетка. И еще люди. Поднимался ли кто-нибудь наверх, она не видела. Дубликаты ключей у уборщицы, она уже ушла. Авилов в некоторой растерянности отправился к Нине, думая по дороге, что он-таки втянулся в расследование, а не надо бы этого.

Нина что-то помешивала деревянной ложкой в тазу на плите и на Авилова не глядела.

— Что это у тебя?

— Крыжовенное варенье.

Она откинула кольцо волос со лба и, глядя в книгу, прочла: «Рецепт девятнадцатого века. Очищенный от семечек, сполосканный, зеленый, неспелый крыжовник, собранный между 10 и 15 июня, сложить в муравленый горшок, перекладывая рядами вишневыми листьями и немного щавелем и шпинатом. Залить крепкою водкою, закрыть крышкою, обмазать оную тестом, вставить на несколько часов в печь, столь жаркую, как она бывает после вынутая из нее хлеба. На другой день…»

— Однако что-то происходит. Я запутался и потерял след, — сообщил он, усевшись на лавку. Но Нина оставила его реплику без внимания.

— «…на другой день вынуть крыжовник, всыпать в холодную воду со льдом прямо из погреба, через час перемешать и один раз в ней вскипятить, потом второй раз, потом третий, потом положить ягоды опять в холодную воду со льдом…»

— Ты о чем, не пойму я… Наташу едва не убили. Ударили по голове.

Нина вдруг бросила книгу с ложкой и принялась ходить по комнате, задевая подолом вещи, останавливалась, цепляясь за стулья.

— Пытаешься уйти, отгородиться — настигает. Не в дверь, так в окно заберется!

Нина гневно хлопнула створкой окна, и раздался сдавленный крик. Они выглянули, но человек уже скрылся за углом дома, мелькнул край одежды. Разволновавшись, она позвонила следователю. Он обещал заглянуть в обеденный перерыв и попросил не затаптывать следы.

— Какая-то муть. Наташу ударили по затылку, она в больнице. Накануне она бегала от дурной бабы и думает, что та ее преследовала из-за фотографии. Этот снимок она принесла Егорычу, но тот при Тамаре даже не пикнул, хотя кого-то хотел показать. А теперь Наташа в больнице, а фотографию сперли. Надо искать, черти бы всех их

взяли и зажарили. Плохо, что Наташа сунулась…

Нина слушала молча, только подрагивали ресницы.

— Думаешь, зачем ей это? — спросила она.

— Не знаю. Как-то резко занялась пропажей. Я ее вообще плохо понимаю. Не знаю, что у ней на уме, но горшок варит. Это точно.

— Я с ней разговаривала. Ну, когда ты смотался, оставил нас, — Нина усмехнулась, — мне показалось… Может, я ошибаюсь, но только она тебя… как сказать-то?

— Скажи просто. — Авилов угрюмо напрягся.

— Не выпустит. И вроде даже не любит, а все равно. Это бывает такое упрямство. Когда поперек. Сил у девчонки много, и гордость задета.

— Да ладно. На черта ей уголовник. Деньги она сама умеет выкручивать. Прихотей не имеет. В общем, не пойму я ее, но вижу, что куда-то все силы бросила. На что, неизвестно, не скажет.

— Ну-ну, — Нина сжала губы и отвернулась, взявшись за ложку. Снова принялась за книгу: «Потом откинуть на решето, а когда ягода стечет — разложить ее на скатерть льняную…»

Авилова эти ягоды окончательно доконали.

— Это, как я понимаю, любимое варенье Пушкина? — он нахмурился. — Очередной мармелад из крыжовника?

— Ты прав, голубчик, ты у нас безошибочный, — весело согласилась Нина.

— Ты хоть слышала, что я говорил, или с головой в варенье?

— Слышала. Только это неинтересно. Пустое это.

— Почему пустое? — озадачился он.

— Маленькое, — Нина прищурилась, сдвинула пальцы и показала ему щель в сантиметр.

— А, ну да. Я забыл. У тебя другие масштабы. Ты по мелочи не суетишься. Хвороба это. Голова хворая. Дурь в общем.

Авилов уже взбесился не на шутку. Ну не хочет женщина ничего знать! Хочет быть зомби.

— Ну конечно, что ж еще, — улыбнулась Нина. — Я знаешь, что расстроенная? Что крыжовник-то переспел. И собран не в июне. Да и муравленый горшок негде взять. Значит, не получится, как тогда. А по-другому я не хочу.

— Э-э, это значит намеки такие? — вдруг понял Авилов.

— Ага. Намеки. Ты человек издалека, пришлый. Тебе объяснять надо. Вы со своим приехали сюда, а здесь совсем другая жизнь. То, что вы тут головы себе порасшибаете, так это и гадать не надо было. Смотри, голубчик, она тебя втянет, не выпутаешься.

Авилов задумался. Какая-то правда была в Нининых словах. Конечно, каждый живет в своем мирке, и когда сталкиваются разнозаряженные элементы, что-то неминуемо происходит. Но почему такие последствия? Нина намекает на разные весовые категории. Что гости заповедника мелковаты, чтобы играть здесь в свои маленькие корыстные игры. Что Каменный гость, или там Медный всадник, или дух места накажет и в угол поставит.

Он, усмехнувшись своим мыслям, угрюмо попрощался с Ниной, так и не решив, что делать с пропавшим снимком, и вышел, в воротах столкнувшись с Шишкиным.