Сын
Шрифт:
Тридцать один
Илай / Тиэтети
Поздняя осень /Начало зимы 1851 года
Похоронив последних умерших, мы, пятьдесят оставшихся в живых, собрали уцелевших лошадей и двинулись на юго-запад, большей частью пешком, в надежде найти бизонов или хотя бы напасть на их след. Ни малейших признаков. Очевидно, что немекутсу ушли из этих краев до следующего года.
Никто из нас не представлял, где сейчас трава гуще, куда могли направиться бизоны. Позже мы узнали, что они остались на севере, в землях шайоннов и
Никакой логики в том, кому положено выжить, не было, если не считать Желтых Волос, меня и нескольких команчей, уцелевших в прежних эпидемиях. Тасия убивала слабых и сильных, умных и глупых, трусов и храбрецов, и единственное, что объединяло выживших, — они были слишком ленивы или слишком полагались на судьбу, чтобы спасаться бегством. Лучшие из наших либо бежали, либо погибли в эпидемиях.
Мы почти не разговаривали. Тишину нарушали только шум ветра да скрежет волокуши по камням. Если не попадалось оленя или антилопы, мы забивали коня и продолжали свой медленный путь. Никакого плана у нас не было, только найти бизона; мы не представляли, что станем делать, если наткнемся на техано или солдат; у нас не набралось бы и десятка способных сражаться; многие из детей ослепли.
Однажды, оглянувшись назад на сизые мрачные тучи, которые, я знал, принесут с собой северный ветер и дикий холод, а от него не спасет никакая одежда, я вдруг заметил, что недостает многих ребятишек. Я внимательно пересчитал нашу еле ползущую цепочку и понял, что не ошибся. Половина детей пропала. Матери увели подальше в прерию всех ослепших и убили их, чтобы остальным хватило еды.
К вечеру мы наткнулись на торговцев-команчерос, они заметили наш костер сквозь снежную бурю. У них была кукуруза и тыквы, порох и пули, ножи и стальные наконечники для стрел, шерстяные одеяла. Нам нечего было предложить в обмен. Видимо, все остальные племена тоже скосила эпидемия, потому что они решили пройти несколько дней вместе с нами. Они предложили нам несколько мешков кукурузы, но шкур у нас не было, а последних лошадей нельзя было отдавать.
Когда команчеро принялись вновь навьючивать своих мулов, всех охватило отчаяние; несколько человек с рыданиями опустились прямо в снег и отказались вставать. Ночь была ясной, я отошел подальше от костра, чтобы посмотреть на звезды. Что толку в разговорах. Те, кто, вроде меня, еще в состоянии охотиться, могли бы просто сбежать, но это и в голову не приходило. Я просто стоял и смотрел в небо, когда подошел Высокая Скала, наш нынешний вождь.
— Надо быстро поговорить, Тиэтети.
— Давай.
— Мы точно не переживем эту зиму.
— Это я понимаю.
Он смотрел на просторы прерии, покрытые снежной пылью, которая вскоре превратится в многофутовый белый покров.
— Ты можешь помочь.
Я понимал, к чему он клонит. Правительство платило хорошие деньги за возвращенных пленников.
— Ты, возможно, и сумеешь выжить, но большинство из нас — нет. А может, и вообще никто. Но если ты вернешься к таибо… — он пожал плечами. — Просто возвратишься обратно, когда торговцы получат свою плату…
Я отвернулся.
— Тебе решать, конечно. Но люди считают, ты мог бы предложить помощь, особенно после жертв, которые уже принесли многие семьи. — Он имел в виду детей. — Но ты все равно один из нас, и мы хотели бы, чтоб ты остался с нами.
За девушку-немку и меня команчерос оставили двадцать
108
Голова паточного сахара (исп.).
Высокая Скала попросил меня оставить им мой кольт, один из двух, которые я отобрал у охотника за скальпами, но я не стал даже обсуждать это. Второй я положил в могилу Тошавея. И, по правде говоря, мне не нравились эти торговцы, да и Высокая Скала тоже.
В первую же ночь Желтые Волосы пристроилась рядом со мной, подальше от команчерос.
— Не позволяй им прикасаться ко мне, — шепнула она.
— Ладно.
— Скажи, что я твоя жена.
— Они хотят получить деньги за нас. Думаю, они не станут портить товар.
— Ну пожалуйста, — взмолилась она.
На следующую ночь оказалось, что она права: один из парней подсел поближе, потом обнял ее. Здоровенный мужик с огромным пузом, похож на немытого Санта-Клауса. Я поднялся, выхватил нож, и он тут же со смехом вскинул руки:
— Ты совсем сопляк, но я не буду с тобой драться.
— Мы не будем драться за нее. Мы будем просто драться.
Он продолжал смеяться, покачивая головой:
— Парень, я смотрю, ты прилип к ней, как смерть к дохлому ниггеру. Я ж сказал, что не буду связываться с тобой. Я пошел спать. — И, поднявшись, он потащил свое одеяло под фургон.
Ту ночь она провела под моим одеялом. Я не прикасался ни к женщине, ни к себе уже почти два месяца, я все время думал о Цветке Прерий, вспоминал, как засыпаю землей ее обезображенное лицо…
Но, лежа в обнимку с Желтыми Волосами, я отчасти забыл обо всем. Я чувствовал запах ее немытых волос и в конце концов, не выдержав, поцеловал ее в шею. Думал, она спит, но она сказала:
— Я не буду тебя останавливать, но прямо сейчас не хочу этим заниматься.
Я чмокнул ее за ухом, прикидываясь, что просто хотел приласкаться по-братски. Она подрочила мне, чтобы я в нее не совал, и мы уснули.
На следующую ночь она сказала:
— Можем заниматься этим, если хочешь, но имей в виду, что меня насиловали не меньше десятка мужчин из племени. Я тебе много раз про это говорила.
Мне стало неловко, и я прикинулся, будто сплю.
— Все нормально, — похлопала она меня по бедру. — Вряд ли тебя приняли бы в племя, если бы ты связался со мной.
— Прости.
— Только не позволяй этим торговцам насиловать меня. Я просто не переживу.
На третью ночь я спросил:
— Слушай, ты меня не хочешь, потому что спала с теми мужчинами из нашего племени, или ты не хочешь именно меня?