Сын
Шрифт:
— Мистер МакКаллоу, я не хочу сказать, что тебе больше не рады в моем доме, но, возможно, пришла пора нанести визит новой семье твоего отца в Бастропе. Моя супруга полагает, что это пошло бы тебе на пользу, если понимаешь, что я имею в виду.
— Я ей не нравлюсь.
— Она восхищена твоим мужеством. Но один из негров обнаружил в твоих вещах предметы, похожие на человеческие скальпы, и доложил моей жене.
— Ниггеры рылись в моих вещах?
— Они любопытны от природы. Приношу свои извинения.
— Где мои вещи?
— Спрятаны на чердаке в конюшне. Не волнуйся, я предупредил, что их высекут, если
— Тогда, пожалуй, я уеду сегодня.
— Это совершенно необязательно. Но лучше поскорее.
Я собрался, потребовал у негров вернуть скальпы, которые они стащили, вместе с безоаровым камнем, который помогает при укусах змеи.
Судью я нашел в кабинете, поблагодарил за все и подарил ему охотничий нож и расшитые ножны. Я мог бы выбрать подарок и получше — отличный охотничий нож, сосед судьи хранил его в стеклянном ящике; возможно, когда-то нож принадлежал самому Джиму Боуи [109] . Да, я мог бы подарить его судье, но не хотел, чтобы у того были неприятности. Про мой индейский нож судья спросил:
109
Джеймс Боуи (1796–1836) — авантюрист, искатель приключений и герой Техасской революции, изобрел нож с особой, очень удобной для хвата рукоятью, который с тех пор так и зовется — «нож Боуи». Этим ножом Боуи убил в драке шерифа, во время борьбы за техасскую независимость он возглавлял ополчение. В XX веке его имя прославилось еще раз — именно в честь Джима Боуи и его ножа взял себе псевдоним выдающийся музыкант Дэвид Боуи.
— Им когда-нибудь снимали скальп?
— Иногда.
Он приподнял бровь.
— Только мексиканский и индейский, — соврал я.
— Я сделаю для него специальную витрину, — пообещал он. — У меня есть специалист.
— Как пожелаете.
— Я горжусь знакомством с тобой, сынок. Тебя ждут великие дела, если, конечно, раньше не повесят. Думаю, ты поймешь, что не все блюстители закона настолько либеральны, как твой покорный слуга; судья в Бастропе — настоящий болван и один из моих злейших врагов, откровенно говоря, и я не стал бы без нужды сообщать ему о нашей с тобой дружбе.
В тот же вечер, невзирая на возражения судьи, я уехал в Бастроп. К утру, по его словам, я должен был нагнать почтовый фургон. Хозяйка чувствовала себя виноватой, отсылая меня, а девочки, узнав, что я уезжаю, залились слезами, и их совершенно невозможно было утешить; старшая дочь прыгнула мне на шею, принялась целовать и истерически рыдать.
Но я вновь почувствовал себя свободным. Сорок акров принадлежавшей судье земли, которыми он так гордился, казались мне почтовой маркой; я привык иметь в своем распоряжении не меньше двадцати миллионов. Остин был переполнен людьми, тысяч пять или даже больше; невозможно пройтись в тишине вдоль реки, непременно или лошадиные колокольца звенят, или лодочники орут. Слишком много поросят для одной сиськи.
Тридцать два
ДЖИННИ МАККАЛЛОУ
Заснула она с рассветом, однако вскоре очнулась, услышав, как ее зовут. Голос доносился прямо из-за двери, и хотя она мечтала о нем всю ночь, сейчас вдруг испугалась. От растерянности затихла, не отозвалась.
Взяв себя в руки, все же крикнула:
— Я
Шаги удалялись. Она почувствовала себя неловко. Убеждала себя, что просто не хотела, чтобы он видел ее опухшей спросонья, без макияжа, понимая, что лукавит. Я просто трусиха, призналась она себе. Умылась, подкрасилась, уложила волосы и спустилась в кухню.
— Как спалось? — вежливо поинтересовалась она.
— Превосходно.
Джинни не подала виду, что ее это задело.
После завтрака он опять занялся картами, а она понесла в машину корзинку с ланчем. По пути взгляд упал на сервировочный столик с бутылкой виски и серебряным шейкером. Сунула их в корзину тоже и тут же выбранила себя: а что, если кто-нибудь увидит, а если он будет против? — но следить за ней некому, от этой мысли одновременно и легче, и тяжелее. И вообще Хэнк, похоже, предпочитает не спешить. Наведавшись еще раз в кухню, она завернула брусок льда в несколько слоев полотенца; еще нужен сахар. В конце концов, если она передумает, всегда можно выбросить.
На выезде из двора она попросила:
— Сверните вон к тому пруду на минутку.
Выскочив из машины, нарвала большой пучок мяты, сунула в корзинку.
— А это для чего? — полюбопытствовал он.
— Освежающее.
— Ловлю вас на слове.
Через несколько часов, наколесив по окрестностям достаточно, чтобы передохнуть, они устроились на ланч у ручья в старой усадьбе Гарсия. По берегам росли молодые тополя. Пробравшись по узенькой кромке берега, она набрала пригоршню тополиных почек и вернулась к Хэнку. Растерла терпкие бутоны в пальцах, протянула ему:
— Вот.
— Что это?
— Просто понюхайте.
В ответ на скептический взгляд она сунула раскрытую ладонь прямо ему под нос.
— Ух ты. — Он ухватил ее за руку, уткнулся лицом в ладонь, потянул вниз, усаживая; она чувствовала его дыхание на запястье. — До конца жизни, наверное, нюхал бы и нюхал.
— Это сок, — сказала она. — Он бывает только несколько раз в году.
— А как на вкус?
— Попробуйте.
— Прямо с пальцев?
Она пожала плечами. Смотрела на него… надеясь… неизвестно на что. Но он лишь аккуратно лизнул самый кончик ее пальца. И все.
— Пахнет лучше, — констатировал он и расхохотался.
Она ждала, что он ее поцелует, но он, наоборот, даже отпустил ее руку.
— Красивое место. — Он растянулся на одеяле, глядя на саванну.
Усилием воли она заставила себя кивнуть. В глазах у нее потемнело.
— Общество тоже приятное.
Она еще раз кивнула. Неподалеку журчал ручей, стрекотали цикады.
— Если вы хотели сказать, что со мной трудно справиться, то я согласен.
— Я ничего подобного не говорила, — возразила она.
— Ну а я именно это услышал.
— И вы раньше ничего подобного не говорили. — Иными словами, ты идиот. Она не расположена вести умные беседы, момент упущен, все пропало.
— Вы красивая девушка. — Он потянулся к ее щеке погладить, но замер на полпути.
— Сделаю-ка нам прохладительного, — решительно сказала Джинни, хотя не была уверена, что хочет.
— Нам пора двигаться. Мне трудно объяснить, до какой степени мне нужна эта работа. — Он сел и начал собирать вещи.