Сыновья Беки

Боков Ахмед Хамневич

– Когда-нибудь, может, и поправится.

– Лавку тебе надо открывать, Гойберд. Большую, настоящую лавку…

– Незачем мне это, я лучше лесничим стану. Буду отбирать у людей дрова и продавать их в Моздоке. Никаких тебе забот.

Слова Гойберда задели Товмарзу за живое. На то они и были рассчитаны. Это он, а никто другой, возил в Моздок дрова, отобранные братом-лесником у людей.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего другого, кроме того, что ты слышал.

– Считай, что я тебя понял и крепко запомнил твои хитроумные речи. Так мне и надо. Хорошую

благодарность получил за то, что посадил вас со щенком.

– Может, помнишь, я ведь к тебе не просился?

Гойберд приподнялся, собираясь спрыгнуть. Исмаал с силой надавил рукой на его плечо.

– Сиди, Гойберд. Это моя арба. А ты, Товмарза, кончай. И в кого вы с братом такие злые, ума не приложу.

– Ах, вон почему он меня подсадил, – закивал головой Гой берд. – Понятное дело. На свою арбу не позвал бы.

– Это точно! – злобно сверкнул глазами Товмарза. – И детей своих отныне попридержи, не дай бог, опять придут к нам за молоком или сывороткой, костей не соберут…

– Умереть мне голодной смертью, если придут!

– Будет вам. Перестаньте. Сцепились, как петухи, – вмешался в перепалку Исмаал. – Тебе, Товмарза, уж совсем не к лицу, Гой берд ведь старше…

– А чего он пыжится?

– Да кто пыжится-то? Я, что ли, пристал к тебе, – сказал Гой берд и добавил: – Не держи меня, Исмаал, я лучше сойду, не то мы не к добру распалимся.

– «Сойду, сойду»! Ну и сходи, никто тебя не держит.

– Уймись, Товмарза. Я же прошу тебя, – покачал головой Исмаал.

– Подумаешь! С ним и пошутить нельзя. Что он, большой хаким, [26] что ли?

– Да какие уж тут шутки, ты только и норовишь унизить меня. А зря. Времена меняются. Может, тебе скоро и нечем будет гордиться передо мной! – сказал Гойберд.

– Жди, надейся. Как бы не так, поменяются, – усмехнулся Товмарза, покручивая свой рыжий ус.

– Все может быть, – вставил Исмаал. – Река и та не всегда по одному руслу течет.

– Пустые разговоры ведете, – махнул рукой Товмарза.

26

Начальник, чиновник.

– Клянусь Богом, в них есть правда. Умные люди говорят, они знают, – не отступался Гойберд.

– Они, случаем, не говорят тебе, что сын Эсы Товмарза, у которого хозяйство покрепче твоего, должен отдать тебе часть добра? Может, на это надеешься?

– Мне чужого не надо.

– А хоть бы и надо – не дождешься! Слышишь, не дождешься! Никогда! Пусть те, кто распускает эти слухи, землю башкой роют, все равно не бывать такому!..

Несмотря на старания Исмаала, спор этот не прекращался и мог бы продолжаться еще долго, не повстречайся им Соси. Он в село возвращался.

Последние два года Соси сам не пашет. Сыновья уже в силу вошли, одни управляются с двумя лошадьми да с плугом. Землицы у Соси немало набирается. Своя десятина да полдесятины ему на паях отходит от односельчанина за то, что вспахал тому участок. А кроме того, две десятины арендует у Мазая.

Повстречались,

остановились. Перебросились из вежливости словом-другим – и надо бы ехать. Но Товмарза, который до того все спешил, теперь не мог наговориться. Все пытал Соси, как ему живется-можется да как с пахотой: управился уже или нет? Угостился табаком у Соси… В общем, тянул время, а зачем – неизвестно. Хасан с досады готов был уж вслух упрекнуть Товмарзу, да смолчал, а тот вдруг и сам спохватился, стал прощаться.

Дальше до самого поля ехали молча. О споре больше не вспоминали, будто его и не было вовсе.

Сями сидел на меже с охапкой сурепки в руках. Стреноженная лошадь паслась рядом.

– Чего плуг не снял? – крикнул Товмарза. – Тебе чем бы ни было, лишь бы пузо набить.

– Идите сюда, ребята, – не обращая внимания на крикливого брата, позвал Сями, – угощайтесь.

– Где ты нарвал столько? – спросил Хасан, хрустя сочной зеленой сурепкой.

– Вот там, на склоне, – показал Сями в сторону тернового кустарника.

– Пойдем и мы, Хасан… – предложил Рашид, но не успел он договорить, Гойберд потянул его за руку:

– А ну, идем! Ты сюда не забавляться пришел.

2

В тот день пахать так и не начали. Добрались до места поздно.

Товмарза недолго оставался в поле. Он объявил, что Исмаал и Хасан должны за плуг вспахать их участки – его и Элмарзы. И Сями, мол, поработает.

– Сказал и сам уехал.

Стали устраивать ночлег. Поставили арбу набок, срезали пару толстых и длинных палок, приткнули их к арбе, набросали веток, травы. Получился шалаш на славу.

Гойберд с Рашидом тоже соорудили себе шалаш. А остаток дня они очищали свою делянку. Без этого под кол не посеешь.

Управившись с делами, Гойберд велел сыну нарвать крапивы, и они сели ужинать.

– Иди к нам, Гойберд, – пригласил Исмаал.

– Спасибо, мы уж здесь.

Куда пойдешь с одним сискалом. У Исмаала и его компании много разной снеди. Так уж заведено, в поле снаряжают – на сенокос ли, пахоту, – берут с собой все, что дома найдется, последний кусок не пожалеют.

Неплохо снабдила сына и Кайпа. Положила ему сискал, два круга творога, полный чами масла. На этот раз и Сями был богачом, – может, оттого, что снохи собрали его вместе с Томарзой. Он выложил вареное мясо, круг творога, масла, крынку пахты.

Исмаал понял, почему Гойберд не идет, настаивать не стал, только послал ему с Хасаном полкруга творога.

Гойберду ничего не оставалось, как поблагодарить за угощение. В ответ он предложил Хасану:

– Возьми, сынок, крапивы, она свежая, сочная. Мне другого ничего и не хочется, – покривил бедняга душой.

Гойберд стыдился бедности и, как умел, скрывал ее от людей, никогда не жаловался. Да и что жаловаться. Помочь мало кто может, и, известное дело, кто может, тот не поможет, только попрекнет, а бедняк вроде него вздохнет, пожалеет, да и мимо пройдет. Гойберду же с того ничего не прибавится…