Сыновья
Шрифт:
И, когда не менее двух десятков душманов оказались вокруг него, Николай подумал: «Прости меня, мамочка!» — и разжал руку.
«ЧЕРНЫЙ ТЮЛЬПАН»
Трудно сказать, сколько дней находились в тревожном забытьи жестоко избитые Леонов и Николаев.
Наконец Леонову удалось уснуть. Ему приснился сон. В небе, ровно гудя всеми четырьмя моторами, медленно плывет «черный тюльпан», так солдаты и офицеры называли самолет, перевозивший на Родину погибших, а внизу хорошо видны маленькие
«Постой, постой, — удивляется он, — а почему я здесь один? Где же сопровождающие? Почему не видно гробов? А, значит, везут только меня. Значит, погиб только я. Это хорошо, что я один… значит, ребята живы. Они отомстят за меня. Жаль, что командир не дал. сопровождающего. Кто же расскажет маме и папе, что со мной случилось? Они так и не узнают, как я погиб… Эх, Коблик!.. Ты же обязан был меня проводить. Мы же — друзья, а ты не упросил командира роты совершить со мной последний полет! А почему на мне парашют? Я же мертв!»
Самолет накренился, Леонов снова. взглянул в круглый иллюминатор и сразу же увидел, как с земли к «черному тюльпану», словно огненные щупальцы, тянутся яркие светлячки. «Да ведь это же духи стреляют по самолету!» Антон хотел громко крикнуть, чтобы его услышали пилоты, но тут обшивку самолета вспорола очередь снарядов. Он успел по «думать, что это, скорее всего, бьет швейцарский «Эрликон», и тут же увидел огонь. Антон посмотрел налево — огонь, повернул голову направо — огонь! Весь салон был в огне, и самолет, медленно заваливаясь на крыло, начал падать.
«Все, — подумалось ему, — самолет сбит. Надо помочь экипажу прыгнуть. Но где пилоты? Почему я их не вижу? Неужели их зацепило? Постой, а почему я не чувствую перегрузки, ведь самолет уже в штопоре? А, я же мертвый! Значит, даже мертвым не увидят меня родители, Маринка! Но тогда почему я чувствую боль, я же неживой? Какой жаркий огонь!»
Антон чувствовал, как языки пламени нестерпимо начали жечь все его тело. Он попытался руками закрыть лицо, но руки были словно чужие. Они не слушались его. Антон попытался отпрянуть от огня. Вскрикнул и проснулся.
Некоторое время лежал на спине, соображая, что с ним и где он. Сознание постепенно возвращалось, и Антон вспомнил страшную реальность: он, советский солдат, десантник, снова в руках у душманов.
С большим трудом поднял перебитую руку к лицу. Осторожно провел пальцами по колючей щетине, потрогал запекшиеся болячки и грустно подумал: «Лучше бы они меня убили». Антону хотелось умереть, он устал от физической боли и душевных мук.
— Что ты стонешь? — услышал Леонов голос Николаева. Осторожно повернул голову и увидел друга. Его лицо напоминало какое-то кровавое месиво, еле угадывались Щелки глаз. Антон попытался пошутить:
— Леша, а ты меня
— Конечно, только вот не узнаю тебя, ты ли это? Эти гады изрядно испортили твой портрет.
— Не волнуйся, дорогой, они тебе тоже перетасовали все веснушки. Чердак болит?
— Еще как! Да и ребра, наверное, все перелопатили, — вздохнуть не могу. Точно как у тебя было.
— Кажется, я снова в такой же ситуации, по-моему, все кости перебили.
— Нет, ноги, наверное, целы.
— А знаешь, что мне приснилось? «Черный тюльпан». Лечу я вроде на нем, вернее, меня он мертвого везет, а тут обстрел, самолет загорелся и начал падать…
— От этого и застонал? — спросил Николаев и, не дожидаясь ответа, уверенно заявил: — Значит, долго жить будешь, Антон. Моя бабушка умела сны разгадывать. К ней по утрам многие соседки бегали, каждая хотела выяснить, что означает ее сон. Так вот она говорила, что если человек во сне видит себя мертвым, значит, жить ему еще много лет.
— Спасибо, постараюсь, — грустно пошутил Леонов, — только, если честно сказать, жаль.
— Чего жаль?
— Жаль, что не имею такого счастья — домой на нем улететь.
— Брось, Антон, мы же живы, а значит, не все потеряно. Знаешь, кого мне жаль?
— Старика?
— Ага. Он ведь, спасая нас, погиб. А кто мы ему? Чужаки.
— Для хорошего человека нет своих и чужих. Для него все — люди… Мне тоже жаль его. Сколько жить буду — не забуду.
— Душманы на его семью наверняка набросятся.
— Вполне могут… Интересно, что с нами они сделают? Хоть бы убили поскорее.
— Нет, Антон, я не думаю, что они сделают это сразу. Иначе, зачем нас сюда тащили? Там бы сразу и прикончили.
Снова наступила тяжелая тишина. Николаеву вспомнился дом. Родители писали, что скоро получат новую квартиру. С рождения Алексей вместе с ними жил в маленьком домике на тихой, захолустной улице. Отец давно работает в исполкоме, заведует отделом, и когда мать пыталась его упрекнуть, что они могли бы уже давно получить нормальное жилье, отец всегда спокойно отвечал: «А ты знаешь, мать, сколько в Иваново людей вообще не имеют жилья? А у нас какой бы там не был, а дом, к тому же и приусадебный участок есть. Вот ты, врач, первую помощь кому оказываешь?.Тому, кому хуже других, так ведь?» И мать замолкала. Весной и осенью в дождливые дни по их улице ни пройти ни проехать. А вот в этом году, как писала сестра, асфальт положили, чисто стало.
И снова Николаеву вспомнился старик, который пытался их спасти. Алексей спросил:
— Антон, а правильно мы сделали, — что старика и его семью подвергли такой опасности?
— Если бы знали… — тихо ответил Леонов и, помолчав, добавил: — Кто мы ему? Никто! А вот словно за родных детей беспокоился, несмотря на то, что мы в глазах мусульманина — неверные. Что и говорить, чертовски жалко этого старика, вину чувствую перед ним. Зачем мы согласились, чтобы он нас вез, лучше бы пешком пробирались.