Сыновья
Шрифт:
Они все, не теряя времени, поехали в больницу. В отделении, где находилась. Вера Федоровна, знали о ее горе и никаких препятствий для ее посещения не чинили.
В палате кроме Веры Федоровны находилась пожилая женщина. Она тут же поднялась с постели, сунула ноги в тапочки и вышла в коридор.
Леонова первой подошла к постели Веры Федоровны, наклонилась к ее безучастному, словно окаменевшему лицу и громко разрыдалась, опустилась на колени и обняла Веру Федоровну.
— Миленькая вы моя, мужайтесь! Ваше горе безмерно, но я вас прошу, держитесь!
У
— Сереженька, дай, пожалуйста, табуретки.
Сергей пододвинул табуретку Леонову, а на вторую осторожно усадил Анастасию Макаровну. Она тут же пододвинулась поближе к кровати и взяла руку Веры Федоровны, прижала к своей груди.
— Мы только позавчера вечером обо всем узнали, вчера отпросились на работе и вечером выехали сюда.
Вера Федоровна спросила:
— Об Антоне ничего не слышно?
Голос у нее был сухой, надтреснутый. Сергей даже не узнал его.
Леонова покачала головой.
— Нет, Вера Федоровна, мы ничего не знаем. Даже не можем добиться, чтобы нам сообщили подробности, толком объяснили, как все это произошло.
— Я тоже ничего не знаю, как погиб мой сыночек, — тихо сказала Вера Федоровна и достала из выдвижного ящика тумбочки конверт, вынула из него сложенный пополам листок. — Вот все, что мне сообщили: геройски погиб при исполнении интернационального долга, проявив при этом мужество, героизм и отвагу. А я ведь хочу знать все: что он делал в последние часы и минуты своей жизни, кто был с ним рядом, как это случилось… Соберусь немножко с силами и напишу командиру, выскажу ему все.
Хоть и тяжелый завязался разговор, но Сергей облегченно вздохнул. Наконец-то мать заговорила, а это значит, что, изливая душу, она начнет хоть чуть-чуть мириться со страшной мыслью о том, что Коля утрачен безвозвратно. А Вера Федоровна продолжала:
— Как только встану, сразу же займусь памятником Коленьке. Говорят, что это тоже проблема.
— Это бесчеловечно, когда и в таких случаях надо все выбивать… — задумчиво сказала Анастасия Макаровна.
Ее муж понимал, о чем она думает, проговорил:
— А вот мы не знаем, то ли памятник заказывать, то ли все еще надеяться на чудо. Может, и сейчас лежит он где-нибудь среди камней, даже незахороненный, а солнце и ветер иссушивают его тело…
— Не думайте так, — прервала его Вера Федоровна, — у вас есть еще надежда, и вы обязаны жить ею. Всякое бывает, мне почему-то кажется, что его вполне могли захватить душманы, об этом же мне и Коля писал. Даст бог, все уладится, и приедет ваш Антон.
Леоновы и Сергей более трех часов были в палате, и за это время ни больные, ни врачи не заходили туда. Оказалось, что у дверей, как на пост, стала соседка по палате и никого не пускала. Она поняла, что этот разговор целительный для Веры Федоровны.
Вера Федоровна спросила у Леоновой:
— Сколько дней
— Миленькая вы моя, Вера Федоровна, меня же только на трое суток отпустили, мужа на столько же.
— Остановитесь у нас, Сереженька вам город покажет.
— А не стесним?
— Что вы! — возмутился Сергей. — Вы же к нам приехали. А мама постарается за эти дни на ноги встать. Правда, мам?
Вера Федоровна чуть-чуть улыбнулась.,
— Постараюсь, сыночек. Постараюсь. Ты только уж посмотри за гостями, корми их хорошенько…
Немного отдохнув, Леоновы и Сергей поехали на Северное кладбище. Могила Николая находилась недалеко от входа, слева от большой аллеи. Она была вся в венках и букетах цветов. У простого, выкрашенного красной краской столбика стоял портрет Коли. В форме десантника, чуть улыбающийся, с открытым добрым лицом, он смотрел на живых. Анастасия Макаровна плакала. Муж молча держал ее под руку и, сжав зубы, не отрывал взгляда от портрета.
Сергей заглянул под небольшую деревянную скамейку, вкопанную недалеко, и чертыхнулся. Ведерка и маленькой лопатки, которые сутки назад положил под скамью, не стало. Он пошел вдоль могил: может, кто-нибудь взял и забыл положить на место.
В этот момент к Леоновым, сильно хромая, тяжело опираясь на палку, подошел молодой парень. Он остановился сзади и тихо поздоровался. Леоновы оглянулись. Анастасия Макаровна несмело спросила:
— Вы Павел? Павел Чайкин?
— Да, — удивленно ответил Павел, глядя на незнакомых ему людей.
— А мы родители Антона Леонова. Вы знали его?
— Антона?! Конечно, знал, мы же с ним в одном батальоне служили. Антон и Коля друзьями были.
— Да-да, мы знаем.
— Я сегодня выписался из госпиталя и сразу же сюда, даже маме не сказал. Когда я напоролся на мину, мы вместе участвовали в операции. Тогда отделение Антона, в котором был и Коля, попало в засаду. Ребята сражались как герои.
— Да-да, — согласно кивнул головой Сергей Алексеевич. — Антон нам писал об этом. Он рассказывал и о вас. Мы знаем, что вы первым заметили ракету и первым бежали к ним на помощь. Антон считал, что вы спасли его и все отделение от смерти.
— О нем ничего не слышно?
— Нет, — печально ответила Леонова. — Совершенно ничего не слышно. — Она чуть заметно кивнула головой на могилу: — Вот, видите, еще одного вашего товарища не стало. Забрала война его от мамы, от семьи… от вас… Жить бы ему еще да жить.
Павел тяжело опустился на скамейку и долго смотрел на портрет Коблика. В его взгляде были и боль, и печаль, и даже вина, которую он чувствовал при мысли, что он живой, пусть даже инвалид, но живой; а вот Коля уже никогда не увидит ни солнца, ни зелени, ни людей.
Леоновым очень хотелось поговорить с Павлом, ведь он служил рядом с их сыном, общался с ним, но они видели, в каком Павел состоянии, и не стали вести разговор.
На следующий день в квартире Веры Федоровны было многолюдно. Пришли мать и сын Чайкины и Лемехов.