Сыновья
Шрифт:
— Скажи мне, кто твой отец, не сын ли ты моего господина? Я слышала, что у него есть такой, как ты.
Ребенок угрюмо кивнул головой и стряхнул ее руку, словно собираясь уходить. Но она приласкала его, дала ему еще печенья и сказала, улыбаясь:
— Мне кажется, что ты похож на моего покойного господина, — у тебя такой же рот, как у него, он похоронен под финиковой пальмой, там на холме. Мне очень тяжело без него, и я хотела бы, чтобы ты приходил почаще, — ты чем-то напоминаешь его.
До сих пор ни один человек не говорил горбуну, что хочет его видеть, и он привык к тому, что братья
— Я сам не знаю, отчего плачу, лучше бы ты не доводила меня до слез…
Тогда Цветок Груши успокоила его, поглаживая по горбатой спине, и мальчик чувствовал в ее прикосновении ласку, и ему было приятно, хотя он не сумел бы сказать почему, и он сам не заметил, как успокоился. Но она скоро перестала его утешать. Цветок Груши смотрела на него так, как будто бы спина у него была такая же прямая и крепкая, как у других, и после этого горбун стал часто навещать ее, потому что никто не беспокоился, чт'o он делает и куда ходит. Мальчик приходил каждый день и наконец всей душой привязался к Цветку Груши. Она умела с ним обращаться, делая вид, что без него не может справиться с дурочкой и нуждаемся в его помощи, тогда как до сих пор он никому и ни на что не был нужен, и уже через несколько месяцев он стал спокойнее, мягче, и прежняя злоба почти оставила его.
Если бы не этот мальчик, Цветок Груши, может быть, никогда не узнала бы, что братья продают землю. Мальчик, сам того не зная, рассказал ей об этом, потому что привык говорить с ней обо всем, что придет в голову, и как-то сказал:
— У меня есть брат, который будет великим полководцем. Скоро мой дядя будет важным генералом, а брат мой живет у него и учится военному делу. А когда дядя станет правителем, то сделает брата своим главным полководцем, я слышал, как мать это говорила.
Цветок Груши сидела на скамье у дверей, разговаривая с мальчиком, и сказала спокойно, глядя в сторону на поля:
— Разве твой дядя такое важное лицо? — Она помолчала, а потом прибавила: — Лучше бы он не был военным, это жестокое дело!
Но мальчик, хвастаясь, закричал:
— Да, он будет самый важный генерал, и, по-моему, нет ничего лучше, как быть храбрым воином, настоящим героем! И мы все тоже будем знатными людьми. Отец и другой дядя каждый месяц посылают ему серебро для того, чтобы он стал генералом, и за серебром приходит страшный человек с заячьей губой. Но когда-нибудь мы всё получим обратно, так отец говорил матери.
Когда Цветок Груши услыхала об этом, ей пришло в голову страшное подозрение. Подумав немного, она сказала кротко, словно это не имело никакого значения и спрашивала она только из праздного любопытства:
— Откуда же берется столько серебра, хотела бы я знать. Может быть, второй твой дядя берет его из своей лавки?
И мальчик ответил простодушно, гордясь тем, что все знает:
— Нет, они продают дедушкину землю; я каждый день вижу, как приходят крестьяне, достают из-за пазухи свертки, разворачивают, и там серебро, оно блестит,
Тогда Цветок Груши вскочила так быстро, что мальчик посмотрел на нее с удивлением, оттого что всегда она двигалась медленно, и, спохватившись, она сказала ему как могла мягко:
— Я только что вспомнила, что у меня есть дело. Может быть, ты посмотришь вместо меня за бедной дурочкой? Я никому так не доверяю, как тебе.
Мальчик гордился тем, что может ей помочь, и, позабыв о том, что сказал, с гордостью уселся рядом с дурочкой, придерживая ее за халат, пока Цветок Груши собиралась в дорогу. Так он и остался сидеть, таким и видела его Цветок Груши, когда, переодевшись наскоро в темный халат, она торопливо побежала через поле в город.
Было в этих бедных созданиях что-то такое, от чего даже в эту минуту она остановилась и оглянулась на них; и сердце ее сжалось, а губы сложились в грустную и нежную улыбку. Но она поспешила дальше, потому что, хотя она и смотрела на них с любовью и кроме них не любила никого, сердце ее было полно гнева, и гнев этот искал выхода. Гнев этот был спокойный, как и всегда, иного она не знала, но зато это был упорный гнев; она не могла успокоиться, пока не разыщет братьев и не узнает наверное, что они сделали с землей, которую получили от отца, с той самой землей, которую он завещал им хранить для будущих поколений.
Она торопливо шла через поля по узкой тропинке, где не встретила ни души, и только в отдаленьи кое-где мелькали фигуры крестьян в синей рабочей одежде, согнувшихся над своей полосой. При виде такой фигуры глаза ее мгновенно наполнялись слезами, что с ней редко случалось в эти дни, и она вспомнила, как Ван Лун ходил по этим тропинкам, как сильно он любил эту землю, до того, что иной раз, наклоняясь, захватывал горсть земли и разминал ее пальцами и никогда не сдавал участков больше чем на год, потому что не хотел выпускать землю из рук, — а теперь сыновья отнимают у него землю, продают ее!
Ван Лун умер, но для Цветка Груши он был все еще жив; она думала, что душа его всегда витает над этими полями и, верно, знает, что их продали. Когда легкий ветер среди дня или ночью неожиданно обдавал ее холодком или столбом крутился по дороге — странный ветер, которого люди боялись, говоря, что это душа пролетает мимо, — когда такой ветер касался ее лица она с улыбкой поднимала голову, думая, что это душа того, который был ей вторым отцом, был дороже родного отца, продавшего ее в рабство.
Так, чувствуя его близость, она быстро шла через поле, и земля расстилалась перед ней, суля богатый урожай, потому что голода не было уже пять лет, и в этом году его тоже нельзя было ожидать, поля были возделаны и принесли урожай, на них волновалала высокая пшеница, еще не созревшая для жатвы. Она проходила как раз мимо такого поля, когда легкий ветерок поднялся среди пшеницы, и пшеница, волнуясь, отливала серебром и склонялась ровно, как будто бы по ней проводили рукой. Цветок Груши улыбнулась, думая, откуда мог взяться этот ветер, постояла минутку, покуда он не улегся и пшеница не выпрямилась снова.