Сыщик для феи

Свержин Владимир Игоревич

– Да ну, ты скажешь! – попытался я переубедить не на шутку встревоженную сотрудницу Волшебной Службы Охраны. – У меня чуть свет вон какая толпища под дверью собралась.

– Да, кстати, люди! – фея хлопнула себя ладошкой по лбу и, закончив внезапный приступ самобичевания, щелкнула пальцами. Со стороны двери вновь донесся гомон спорящих голосов и истеричные увещевания попавшего, как кур в ощип, субурбанца, уговаривающего вельможный люд не чинить препон государевой службе. – Голоса им забыла вернуть, – пояснила Делли.

– Давай так, – предложил я. – Сейчас еще действительно

рановато. Думаю, если все в порядке, к полудню Вадим должен вернуться. Тогда и разберемся.

– Ладно, – нехотя вздохнула Делли, явно не слишком доверяя моим доводам.

– Может быть, зеркало вообще разбилось, – уже вдогон своему предложению бросил я.

– Волшебное зеркало разбить невозможно, – покачала головой кудесница. – Ну да, будь по-твоему, подождем.

Время шло, и с каждым ударом колокола на звоннице наше всевозрастающее нетерпение делало новый виток, рисуя в услужливом воображении картины бедствия одну страшнее другой.

– С ним что-то случилось, – нервно сжимая пальцы, бормотала Делли, время от времени пытаясь разглядеть Злого Бодуна в глубоком стекле волшебного зеркала.

Теперь я и сам с трудом скрывал волнение. Одного за другим отпуская свидетелей, я невольно поймал себя на мысли, что слушаю всех лакеев, баронов и постельничьих в четверть уха, выводя на пергаменте вместо текста показаний витиеватые арабески.

– Полдень! – наконец выдохнула Делли. И это слово прозвучало для меня громче, чем сопутствующий ему колокольный звон. – Он давным-давно был должен вернуться.

– Ты права. – Я скомкал пергамент и бросил его в корзину под столом – скоблить. – Щек, мы уезжаем в командировку. Номер оставляешь за нами. Людей пока распусти.

– Как прикажете, ваша вельможность! Как прикажете! – подобострастно начал кланяться «дворецкий». – А дозволите вопросик? Командировка – это далеко будет-с? А то я в картах несилен. Грешен, каюсь, а о таком месте не слыхивал.

– Это военная тайна, – заверил его я. – Говори только, что мы скоро будем. На днях и раньше.

Черный скакун моей боевой подруги был покрыт златотканой попоной с вышитой на ней двуглавой червонной птицей, что обозначало наш статус особливых государевых слуг и неукоснительно требовало у каждого встречного и попутного уступать дорогу.

…Помнится, первый раз, когда я увидел изображение на попоне, я иронично спросил у Делли:

– Это еще что за редкостный попугай?

– Что ты такое говоришь? – возмутилась фея. – Это древний символ Груси! Двуглавый петушок, отважная, но мирная птица, призывающая солнце.

– А, в этом смысле, – стушевался я, собираясь перевести ход беседы в иное русло.

– Да-да! – не унималась разгоряченная кудесница. – Невелика заслуга у ястребов да орлов бить мелкую пичугу да воровать овец у зазевавшихся пастухов. Поди, не зря такую птицу именуют хищной, то бишь вороватой. Сей гордый знак не таков! Прошлое его восходит корнями к самым высотам глубин истории. По сути, он – знаменитый на весь мир Золотой петушок, извещавший наших праотцев о враждебном нашествии.

– Так то же был золотой, а этот – красный! – уловив знакомый сюжет, вмешался

тогда в разговор младший Ратников.

– И этот Золотой! – Делли отвергла довод Вадима как провокационный и несостоятельный. – Просто он из червонного золота. >

– Тогда головы почему две? – не унимался Злой Бодун.

– Ну, во-первых, одна голова – хорошо, а две – лучше, – —резонно ответила ему фея. – А во-вторых, каждый истинный патриот нашего отечества носит у сердца под рубахой этот священный для грусянина талисман.

– Ну и че? – хмыкнул витязь.

– По бытующему у нас поверью, в час, когда наступает пора действовать, петушок клюет хозяина в сердце и в темечко.

– И что, часто такое случается? – заинтересованно спросил я.

– По правде говоря, – вздохнула Делли, – не то чтобы очень. А если еще точнее, очень даже не то чтобы. Но так ведь и народ по большей мере бездействует. Стало быть, пора не пришла. И все равно, – не унималась девушка, – эта гордая солнечная птица одним только присутствием в гербе защищает рубежи Груси. И ежели кто с этим не согласен, то мы всегда готовы подпустить к нему поближе нашего красного петуха!

– Ага! – расплылся в улыбке Вадюня, указывая на раскрытые в предутреннем крике петушиные клювы. – А ежели что, в такой компании всегда есть возможность сообразить на троих.

Тогда шутка имела успех, но сейчас нам было вовсе не до шуток…

– Садись позади меня! – приказала Делли. – Сейчас пойдем на скорости.

Не желая спорить с феей, я повиновался, и седло, стоило мне прикоснуться к нему, обхватило меня мягко, но весьма надежно, точно кресло истребителя.

– Чтобы ветром не сдуло, – пояснила верная соратница, занимая свое место. – Готов? Ну, понеслась!

Уж не знаю, с чего бы это вдруг Делли поминала Феррари в женском роде, но волшебный скакун, получив столь недвусмысленную команду, молнией вылетел с гостиничного двора, заставляя меня признать полную обоснованность принятых феей мер безопасности. Синеокий совенок надсадно ухал, доходя до хрипоты, вращая глазами и щелкая клювом. Горожане, услышав знакомые сигналы, жались к обочине, пропуская оперативного скакуна. Ворота были предупредительно распахнуты, путь расчищен. Не повезло лишь маляру, выводившему на стене лозунг: «Торец Белокаменный – Вторая Троя! А третьей не бывать». Ударной волной у него сдуло ведро краски, заставляя заново переделывать работу.

– А почему «Торец – вторая Троя»? – крикнул я Делли, стараясь одолеть свист ветра в ушах.

– Потому что первая Троя была первой, – вполне резонно ответила мне лихая гонщица.

– Логично, – оценил ее ответ я. – А с третьей тогда что же?

– А третьей не будет.

– Почему же? – не унимался я, продолжая дорожную беседу.

– Ну, во-первых, потому что мы так думаем. А во-вторых, зачем еще одна нужна, когда этой вполне хватает.

Крыть было нечем. Да, впрочем, и вообще разговаривать на такой скорости было довольно неудобно. Ветер заносил в открытый рот пыль и мошкару, заставляя то и дело сплевывать через плечо на дорогу. Хотя в Груси это считалось вполне пристойным жестом.