Сыщик
Шрифт:
Никакого подобострастия перед хозяином в нем не чувствовалось. «Ну, понятно, — подумал Бестужев, — профессия не уникальная, но достаточно редкая, это клоунов хоть пруд пруди, а подобный мастер долго без хорошей работы не останется…»
— В чем там дело?
— Вот этот господин вас разыскивает по срочному делу, — сообщил Жак, довольно вежливо кивнув в сторону Бестужева.
— Что за жизнь, что за город… Сплошные дела… Нет бы кому прийти и сказать, что помер мой дядюшка и оставил в наследство поместье с лесами и рыбными прудами…
— Ну откуда у вас такой дядюшка? —
— А жаль, — серьезно ответил Кольбах. — Ладно, я сейчас выйду.
В фургоне послышались возня и стук, словно хозяин, второпях натягивая штаны, задевал походную мебель. Очень быстро он распахнул дверь и спустился по шаткой лесенке: лысый коротышка с пышными бакенбардами, в рубашке без воротничка и расстегнутой жилетке. Поперек живота тянулась толстенная и массивная золотая цепь, а на пальцах сверкали брильянтовые перстни, но Бестужев наметанным глазом определил, что «золото», тут и гадать нечего, самоварное, а «брильянты» пребывают в вульгарном и ближайшем родстве с обыкновеннейшим стеклом.
Герр Кольбах приблизился к Бестужеву деловитой и напористой походочкой, подошел вплотную, распространяя запах свежего дешевого спиртного, спросил не без вызова:
— Ну и чего вам? Если насчет потравы лужка, то я все заплатил, бумагу показать могу…
— Насколько я знаю, к вам поступил на службу Лео Штепанек со своим аппаратом, — сказал Бестужев спокойно.
Месье Жак вернулся к своему столику, перебирал позвякивающие ножи и, как показалось Бестужеву, очень внимательно прислушивался к разговору.
Кольбаха прямо-таки перекосило:
— Век бы про этого… не слышать!
— Это означает, что вы расстались?
— Да! — рявкнул Кольбах. — Вот именно, незнакомец! Расстались, разошлись, разбрелись! — он глянул подозрительно. — Вы, часом, не из законников будете? Вид у вас этакий… лощеный. Если он вас прислал насчет того, что я ему что-то там недоплатил — пусть идет к чертовой бабушке! Только через судебное заседание, и никак иначе! Добровольно я и гроша ломаного не отдам! Еще оч-чень большой вопрос, кто оказался в убытке! Его заумная машинерия жрала электричество, как мюнхенские мясники — пиво, если посчитать, я оказался в убытке, а не он, венцы к его фокусам ни малейшего интереса не проявляли, а недельную плату он брал аккуратно, и еще скандал устроил, мол, я ему двадцать крон должен! Да ни гроша! У меня из-за него одни убытки! Так ему и передайте, и ему, и этому щелкоперу из дешевой газетки, с которой только в нужник и ходить!
— Я вовсе не адвокат, — с величайшим терпением сказал Бестужев. — Просто у меня дело к Штепанеку, и я хотел бы знать, где его можно найти…
— Не адвокат? — саркастически ухмыльнулся Кольбах. — И не полицейский тоже? и не государственный чиновник?
— Я — частное лицо…
— Ах, частное? Ну вот частными ножками частным порядком и шагайте отсюда. Нашли из-за чего беспокоить приличного человека — дурацким аппаратом и его дурацким хозяином мозги пудрить… Ну, шагайте!
Он задиристо придвинулся, сверкая глазами и представляясь ужасно разозленным, решительным и отважным. Бестужев тихонько хмыкнул: подобный
Бестужев ничего не сказал и ничего особенного не сделал — он всего-навсего несколько раз, не сильно и не слабо, похлопал владельца балагана по плечу набалдашником своей трости. Чувствительно, можно сказать, похлопал. Трость у него была с секретом — никакого клинка внутри на этот раз (Вена как-никак, блестящая культурная столица), но набалдашник лишь казался серебряным, а на деле был отлит из свинца весом в полтора фунта и мастерски посеребрен. Да и сама трость — из прочнейшего и тяжелого «железного» дерева. В иных случаях нет нужды пускать в ход браунинг, можно и такой тросточкой обойтись…
Он неотрывно смотрел в глаза притихшему Кольбаху и улыбался — но так, что у человека впечатлительного от этой улыбочки мог и холодок пойти по спине. Герр Кольбах, несомненно, человек с богатым жизненным опытом и должен был истолковать такой взгляд и такую улыбку совершенно правильно…
Так оно и произошло: Кольбах стушевался, сник, отступил на шаг с некоторым с испугом во взгляде. Его тон из угрожающего стал сварливым, что у людей подобного склада означает признание поражения.
— Ну что вы, право, сударь… Извините, если что не так… Но знали б вы, какие убытки я из-за него понес… Неделю на его машину ходили глазеть, а потом надоело… А платил-то я ему аккуратно еще две недели… Какая тут недоплата… Войдите в мое положение…
— Значит, вы расстались, — утвердительно сказал Бестужев. — Давно?
— Пять дней назад.
— И куда он отправился?
— Верите вы, сударь, или нет, но мне это совершенно безразлично, — признался уже укрощенный герр Кольбах скорбным тоном. — По мне, никакой разницы, куда он там отправился, век бы его не видеть… Право, не знаю.
— А о каком журналисте вы говорили?
— Да крутился тут вокруг него один писака… Статеечки о нем тиснул, целых две… Ято полагал, от этого выйдет толк и прибыток, а получились одни убытки…
Двумя пальцами Бестужев извлек из кармашка для часов золотую монету в двадцать крон и медленно, многозначительно повертел ее перед носом балаганщика. Тот с нескрываемой грустью созерцал то профиль императора, то двуглавого австрийского орла, шумно сглотнул слюну… но в конце концов решительно помотал головой:
— Поверьте, сударь, знал бы хоть что-то, уж сказал бы… — он тоскливо разглядывал монету. — Но врать не буду, я и правда не помню ни имени того щелкопера, ни названия его листочка… Жалость какая…
Не походило, чтобы он врал, — иначе не таращился бы на исчезнувшую в кармашке монету со столь неизбывной тоской. Приходится верить, что он и в самом деле представления не имел, куда отправился Штепанек и даже в каком направлении. Делать здесь больше нечего.
— Ну что ж, простите за беспокойство, герр Кольбах, — сказал Бестужев предельно вежливо. — Счастливо оставаться.
Он кивнул стоявшему к ним вполоборота месье Жаку (тот ответил поклоном) повернулся и пошел прочь, пребывая не в самом лучшем расположении духа.