Сыщик
Шрифт:
Демонстративно обернувшись вполоборота к филерам — так, чтобы выглядело естественно, — он вновь извлек из жилетного кармана свои золотые «Перрель и сыновья», щелкнул крышкой. Картинно хлопнул себя по лбу, и его движения моментально приобрели суетливость. Бестужев подбежал к краю тротуара, завертел головой так, что всякому было ясно: вспомнивший о неотложных делах господин бросился высматривать свободный фиакр. И не увидел такового. Вскоре Бестужев откровенно заметался на месте. Два неприметных господина, как и следовало ожидать, тоже остановились у стены здания, якобы поглощенные чинной беседой. Самое время…
Тщательно рассчитав свои перемещения,
Через несколько минут он имел удовольствие лицезреть обоих своих преследователей, которые, не заботясь уже о респектабельности, трусцой рысили по улице. Вот только след они потеряли безнадежно — не задерживаясь, не рыская, пробежали в другую сторону, к площади Альбертплац, где должны были окончательно растеряться в тамошнем многолюдстве…
Бестужев добросовестно выждал еще несколько минут — но его преследователи так более и не показались. Увязли — оживленнейший квартал Хофбург, Музейный квартал, несколько парков… Не зря говорится, что у преследователей одна дорога, а у беглеца — тысячи…
Предосторожности ради, не торопясь торжествовать победу, он двинулся по Опернштрассе, со всеми предосторожностями свернул на Элизабетштрассе, по центральной аллее пересек парк Шиллера, и только оказавшись на Нибелунгенштрассе, почувствовал себя в полной безопасности, избавленным от слежки.
Не теряя времени, направился к зданию «Сецессиона», построенному лет десять назад для демонстрации работ художников этого движения.
Издали увидел, что возле бронзовой статуи славного императора Марка Аврелия никого еще нет. Замедлив шаг, подошел и остановился возле уже тронутой ядовитой зеленью львицы, что не в повозку императора была впряжена, а сопровождала ее справа.
Взглянул на часы: до встречи оставалось каких-то две минуты, вовремя прибыл… И усмотрел целеустремленно шагавшего к памятнику человека в мундире военного чиновника — на сероватых петлицах вместо шестиконечных офицерских звездочек знаки различия, напоминающие четырехлепестковый цветок, шпага с львиной головой в навершии эфеса и перламутровой рукоятью, под мышкой тоненький дерматиновый портфель с железной защелкой.
Не составляло никакого труда опознать агента по показанной ему еще в Петербурге фотографии, она, надо полагать, была сделана совсем недавно. Тот самый человек.
Небрежно оглянувшись вправо-влево, чиновник направился прямо к Бестужеву и самым непринужденным образом поинтересовался:
— Не вы ли, сударь, мне привезли письмо от дражайшего дядюшки Эгона?
— Мало того, еще и бутыль его знаменитой домашней наливки.
— И фамилия ваша…
— Краузе, — сказал Бестужев.
У него и в самом деле лежал в кармане российский заграничный паспорт на эту
— Рад познакомиться, герр Краузе, — жизнерадостно воскликнул чиновник. — Моя фамилия Штойбен… в отличие от вашей, самая что ни на есть настоящая, ха-ха-ха!
И рассмеялся искренне; весело, с видом человека, с утра пребывающего в самом распрекрасном настроении. Бестужев окинул его пытливым взглядом. Это на фотографии герр Штойбен выглядел мрачным педантом, а в жизни, несомненно, весельчак, жуир и кутила, это сразу видно. Румяные щеки, плутоватые глаза, фатовские усики…
Штойбен потер руки:
— Ну скорее же, скорее, мой друг! Насколько я знаю, вы мне и в самом деле подарочек привезли… Пойдемте в кафе, тут неподалеку!
И нетерпеливо двинулся вперед, то и дело оглядываясь. Бестужев мысленно поморщился: этот субъект, года три как заагентуренный русской военной разведкой, держался, на взгляд ротмистра, с непростительным легкомыслием. По глубокому убеждению Бестужева, подобные встречи непременно должны были происходить в более серьезной атмосфере — меж тем Штойбен вел себя так, словно оба были развеселыми буршами и выбрались попить пивка, на девушек поглазеть… Несерьезно.
— Куда мы идем? — спросил он, нагнав Штойбена.
— Здесь есть великолепное кафе, — ответил тот, по-прежнему сияя развеселой улыбкой. — Приют богемы, знаете ли, а потому и обстановка соответствующая: можно во всю глотку орать о чем угодно, и никого это не удивит, можно притащить даже носорога, никто и не почешется — лишь бы носорог не пил пиво из чужих кружек, ха-ха-ха! Полиция этим заведением не интересуется ни в малейшей степени еще и оттого, что тупые агенты все мозги свихнут, пытаясь понять смысл разговоров богемы, хо-хо! Благо заговоров тут не плетут, бомбы не мастерят, всего-то лишь сутки напролет толкуют о всякой зауми… Идеальное местечко для шпионов вроде нас с вами. Я там уже заказал заднюю комнатку. Никаких подозрений мы не вызовем, разве что примут за парочку объединенных порочной страстью субъектов — но среди тамошней богемы таких несчитано…
И он жизнерадостно расхохотался, чем поверг Бестужева в некоторое уныние: не так подобные дела обставляются, совсем не так, что за несерьезный подход…
Спустившись по каменной лестнице без перил, они оказались в обширном полуподвальном помещении со сводчатыми потолками и отделанными потемневшим деревом стенами. По залу плавали клубы табачного дыма (судя по ударившему в нос резкому запаху, богема предпочитала не благородные турецкие, египетские и вирджинские табаки, а дешевые горлодеры, мало чем уступавшие русской махорке), гомон стоял несусветный, преобладали люди самого что ни на есть творческого облика, в большинстве своем буйноволосые и бородатые, щеголявшие экзотическими плащами в байроновском стиле, цветастыми шейными платками, порой встречались даже турецкие фески с длиннющими кистями, а на одном субъекте с густо накрашенными губами и подведенными глазами Бестужев с легким ошеломлением узрел натуральную чалму. Вопреки пресловутой немецкой сдержанности шума здесь было поболее, чем в ином российской кабаке для простонародья. Правда, отличие заключалось в том, что разговоры, как Бестужев успел краем уха подслушать, вертелись вокруг высокого искусства во всех его проявлениях. Порой он не понимал ни слова: говорили вроде бы на классическом немецком, но предмет громкой дискуссии был столь заумным, что уловить его суть не было никакой возможности.