Сыщик
Шрифт:
«Женщин, конечно, секретные службы используют давно и успешно, — подумал Бестужев. — Но вряд ли заокеанская эмансипация дошла до того, что хрупким девицам поручают такие миссии. Ее начальники, существуй они, должны отдавать себе отчет, что в силу самой своей природы женщина в Европе не сможет работать с истинно мужской непринужденностью — разве что вот так, ночью, переодетая в мужской костюм, укрывшись внутри автомобиля… В Европе попросту не принято, чтобы девушка вела себя как мужчина — пустилась в поиски, задавала вопросы…»
Его посетила мысль, от которой в первый миг стало даже смешно: а что, если и он, и его неведомые соперники,
— Ну, что же вы? — спросила она. — Я и в самом деле готова заплатить эти деньги. Это целое состояние, вы сможете начать новую жизнь в любом конце света…
— Знаете, подобная перспектива всегда казалась мне чрезвычайно пошлой, — признался Бестужев.
Луиза удивленно округлила глаза:
— Серьезно, отказываетесь?
— Категорически, — сказал Бестужев.
У него не было ни малейшего желания продолжать игру и выяснять точно, кого эта решительная девица представляет, — время поджимало, ему еще предстояло добираться до своей квартиры, от коей он находился верстах в пяти.
— До свиданья, — сказал он решительно. — Приятно было познакомиться.
Распахнул дверцу и принялся выбираться, краем глаза все же наблюдая за спасительницей: неизвестно, чего ждать от этих эксцентричных американок…
Она и в самом деле схватилась было за револьвер, но тут же убрала руку, прямо-таки зашипев от ярости, как рассерженная кошка. Выкрикнула вслед:
— Четыреста тысяч!
Шумно захлопнув дверцу, Бестужев быстрыми шагами пошел прочь, свернул за угол. За его спиной взревел двигатель машины. С превеликой радостью усмотрев впереди рослого «хохлатого» при револьверной кобуре и тесаке, медленными шагами прохаживавшегося по тротуару, направился к нему, не теряя времени: она ведь не отвяжется, так и будет тащиться следом… Машина как раз показалась из-за угла, и Бестужев, почти подбежав к блюстителю порядка, сказал торопливо:
— Господин вахмистр, мне кажется, тот, кто управляет этой машиной, изрядно пьян. На моих глазах она виляла так, что становилось страшно…
Полицейский (рядовой, произведенный Бестужевым в вахмистры исключительно из вежливости) вмиг стряхнул с себя дремоту — то ли был таким уж рьяным служакой, то ли усмотрел великолепную возможность развеять скуку ночного дежурства. Осмотрел Бестужева с головы до ног и, должно быть, в его благонадежности не усомнился — Бестужев был вполне трезв и выглядел респектабельно. Шагнув на мостовую, блюститель порядка властно поднял руку. Вряд ли вольные американские нравы доходили до того, чтобы хладнокровно сбивать автомобилем полицейских, — Луиза послушно остановилась. Что было дальше, Бестужев не видел — уходил, почти убегал, направляясь к ближайшему перекрестку. Время, чтобы оторваться от моторизованной преследовательницы, у него имелось: обнаружив за штурвалом авто девушку, к тому же одетую в мужской костюм, любой страж порядка при виде этакого сюрприза проведет хотя бы кратенькое расследование…
Свернул
Деньги, по крайней мере, оставались при нем — слава богу, что ему встретились идейные анархисты, побрезговавшие бумажником ради высоких политических целей… Браунинга, конечно, жаль, но это не бог весть какая утрата, не стоит думать о таких пустяках. Лучше попытаться понять, каким именно образом Гравашоль сумел вызнать его адрес…
Господи боже мой! Это было как удар молнии — внезапная догадка, которую не хотелось принимать всерьез. Если Гравашолю каким-то чудом стал известен адрес Бестужева, то с тем же успехом…
Бестужев побежал в сторону церкви — один на широкой площади Карлсплац, озаренной первыми лучами поднимавшегося солнца. На облучке открытого фиакра подремывал извозчик. Заслышав стук шагов, он встрепенулся, поднял голову. С разбегу запрыгнув в коляску, Бестужев проговорил, чувствуя как сердце заходится в тревоге:
— Кунгелыитрассе, тридцать шесть! Два золотых, если будете поспешать! Моя… моя жена больна, я только что получил известие! Скорее!
Он запустил пальцы в жилетный карман и продемонстрировал извозчику золотые. Тот с видом человека, обретшего ясную и конкретную цель, кивнул, прикрикнул на лошадей и щелкнул кнутом. Колеса загрохотали по брусчатке.
— Скорее! — покрикивал Бестужев.
— Быстрее нельзя, майн герр, — не оборачиваясь, отозвался кучер. — Полицейские предписания…
— Поспешайте, я сам с ними объяснюсь! — прикрикнул Бестужев, перегнувшись к кучеру и сунув ему в ладонь кредитную бумажку.
Сунув ее в карман, кучер кивнул, присвистнул и проехался кнутом по крупам лошадей. Те взяли приличный аллюр.
Издали завидев, как очередной полицейский узрел вопиющее нарушение предписаний и шагнул с тротуара, Бестужев встал в коляске, ухватившись за резную спинку кучерского сиденья, закричал:
— Доктор! Умирает пациент!
«Хохлатый» сразу осекся и, махнув рукой, вернулся на тротуар. Ободренный таким результатом, Бестужев прикрикнул:
— Быстрее! Быстрее! Я вам заплачу!
Заразившись его нетерпением, извозчик привстал, покрикивая на лошадей и орудуя кнутом. Еще пару раз им навстречу пытались броситься полицейские, но всякий раз Бестужев с помощью своего волшебного заклинания заставлял их отступить.
Его швырнуло влево — коляска так круто завернула за угол, что правые колеса, кажется, на миг оторвались от земли…
Бестужев увидел. Но уже ничего нельзя было сделать — извозчик, вдохновленный щедрым утренним заработком, в несколько раз наверняка перекрывавшим его дневную выручку, гнал лошадей прямо к дому под номером тридцать шесть.
А там, у парадного, стояла длинная уродливая повозка — этакий ящик на колесах с двумя маленькими оконцами, дверью в задней стенке и сиденьями по обе стороны двери. Она чуть-чуть отличалась от подобных российских экипажей, но, несомненно, служила тем же целям. Полицейским. Людей в форме не заметно, однако у входа расположились несколько человек в штатском — и кучер, непосвященный ни в какие тонкости, оставил экипаж рядом с ними…