Шрифт:
— Чем? — Ариэль засмеялся. — Тем, что я действительно решил стать писателем. Поскольку понял, какими невероятными силами управляет человек, борющийся с чистым листом бумаги.
— Дедушка обучил вас каббалистическим искусствам?
Ариэль отрицательно покачал головой.
— Он отчего-то вбил себе в голову, что я не гожусь в ученики. Единственное, чему я научился — это устанавливать связь с героем текста. Но даже этому он не обучал меня специально. Просто я умудрился сфотографировать одну из надписанных им страниц перед тем, как он сжёг её. Он, знаете, просто писал на полях вокруг печатного
Т. почувствовал, как у него на лбу выступил холодный пот.
— Постойте… Вы хотите сказать, что и я такая выдумка?
— Нет, — сказал Ариэль, — у вас есть прототип. Это граф Толстой, великий писатель и мыслитель, живший в Ясной Поляне и ушедший в конце жизни в Оптину Пустынь. До которой он, впрочем, не добрался.
— Значит, я граф Толстой?
— Боюсь, не вполне.
— Так кто я на самом деле?
— На самом деле? — ухмыльнулся Ариэль. — Не уверен, что могу ответить на этот вопрос однозначно, но у меня есть одна… Скажем так, гипотеза.
— Говорите, — сказал Т.
— Когда дедушка отговаривал меня от писательства, он рассказывал, что происходит с писателями после смерти. Куда уходят их души.
— Куда?
— Как я уже говорил, дедушка полагал страшнейшим из грехов создание новых сущностей, появление которых инициировано не Богом, а кем-то ещё. Ибо любой несовершенный акт творения причиняет Всевышнему страдание. Поэтому наказание для так называемых земных творцов заключается в том, что именно их душам впоследствии приходится играть героев, испекаемых другими демиургами.
— Вы хотите сказать…
— Я этого не утверждаю. Но существует и такая возможность. Вот представьте: жил когда-то в России великий писатель граф Толстой, который своей волей привёл в движение огромный хоровод теней. Быть может, он полагал, что выдумал их сам, но в действительности это были души бумагомарателей, которые, участвуя в битве при Бородино или ныряя под колёса поезда, расплачивались за свои грехи — за Одиссея, Гамлета, мадам Бовари и Жюльена Сореля. А после смерти и сам граф Толстой стал играть похожую роль. Вот сейчас он стал всадником в синем мундире, едущим в Оптину Пустынь. Мир, где граф с оружием в руках пробивается к неясной цели, придумывает Ариэль Эдмундович Брахман, которого после смерти ждёт похожая судьба. Поэтому нельзя утверждать, что Ариэль Эдмундович Брахман на самом деле создал графа Т., хотя он и является его создателем. Видите, никакого противоречия нет.
— Всё вокруг меня — ваша работа? И цыганский барон, и княгиня Тараканова, и этот сумасшедший солдат у церкви?
— На самом деле всё несколько сложнее, но для простоты можете считать, что да, — сказал Ариэль. — Люди и предметы в вашем мире возникают только на то время, пока вы их видите. А за всё, что вы видите, отвечаю я.
— Каким образом вы появляетесь передо мной?
— По
В кармане Ариэля что-то мелодично прозвенело.
— Сжигаете лист из рукописи? — переспросил Т. — Позвольте, а из какой именно рукописи? У вас есть какая-то рукопись, магически действующая на мою судьбу? Какое-то моё описание, да?
— В следующий раз, — сказал Ариэль. — Сейчас, извините, придётся вас оставить. Можете переночевать в этом шатре, а утром… Метрах в ста будет дорога. Там вы найдёте попутную телегу. Здесь неподалёку уездный город.
— Ковров?
— Пусть Ковров. Потом, если что, переименуем. Отдохните денёк. Развлекитесь как можете. Ну и подумайте над услышанным.
Т. заметил, что сквозь локоть Ариэля стал виден ковёр на полу. Потом прозрачной стала его нога.
— Мы встретимся ещё?
Ариэль благосклонно улыбнулся.
— Несомненно. Ведь самого главного я пока не рассказал. Давайте завтра или послезавтра. В гостинице «Дворянская» — это единственное приличное место в городе. Я вас там найду.
VIII
Телега остановилась возле двухэтажного каменного дома с вывеской «Гостиница „Дворянская“».
Т. дал мужику-вознице монету, слез на землю, стряхнул сено с голубых рукавов и потянулся, расправляя тело.
— Ваше благородие господин полковник! — закричал привратник с крыльца. — Прикажете остановиться?
— Да, — ответил Т., не давая себе труда уточнить, что именно тот имел в виду. — Лучший номер.
— Сию секунду будет сделано, ваше благородие! Губернаторский приготовим!
— И ещё, — сказал Т. тихо и чуть виновато, — ты мне это, братец, водки принеси.
— Как не принести, ваше благородие! Мигом сообразим!
Через четверть часа номер был готов. Когда Т. вошёл в него, на столе уже стоял запотевший графин и серебряный поднос с закусками.
Т. успел узнать от коридорного: «губернаторским» номер называли потому, что в нём когда-то пытался повеситься губернатор, ехавший по высочайшему вызову в Петербург.
Номер и впрямь был роскошен по уездным понятиям, только мрачноват: его украшал огромный камин, который уместнее смотрелся бы в немецком замке, чем в провинциальной гостинице, а над камином висел огромный и, кажется, действительно старый портрет императора Павла (или его просто закоптило дымом).
Курносый и бесстрастный император походил на собственный труп, натёртый румянами и белилами, а его холодные презрительные глаза казались нарисованными на закрытых веках. Висок, куда ударила табакерка убийцы, был прикрыт нелепо подвёрнутой буклей парика — будто художник различил таинственные знаки судьбы сквозь парадный наряд государя.
В углу комнаты стояли часы необычной формы — это был полный рыцарский доспех с застеклённым животом, за которым поворачивались шестерёнки и качались какие-то стержни, словно символизируя надёжное, ровное и размеренное пищеварение. А в раскрытом шлеме вместо лица помещался небольшой белый циферблат со стрелками.