Шрифт:
Эти слова странным образом помогли.
Т. понял — он не может разогнаться, потому что рывки его тела слишком резки, а двигаться следует плавно, стараясь, чтобы взмахи рук и толчки ног выходили округлыми и неторопливыми, похожими на естественный ход маятника. Надо было не дергаться, а как бы раскачиваться навстречу набегающему льду.
Как только он начал двигаться по-новому, собака стала отставать. Вскоре у Т. отлегло от сердца. Ему даже почудилось, что он услышал где-то рядом смех — но это смеялся ветер.
Назад уплыли еще
А вслед за этим показался мертвец, которого Т. отчего-то не ожидал тут увидеть. Это был отец Варсонофий в своей темной рясе. Его лицо было изуродовано осколками близкого взрыва, но продырявленный клобук, низко надвинутый на лоб, каким-то образом удержался на голове. Если над несчастным и поработали собачьи зубы, заметно этого не было.
Следующего покойника Т. тоже узнал сразу, хоть никогда его не встречал. Это был румяный лысоватый блондин, с лица которого даже смерть не сумела смыть выражение осторожного оптимизма. Он лежал навзничь, балетным движением откинув правую руку, к которой тянулась длинная цепочка, начинавшаяся от жилетной пуговицы. На конце цепочки был маленький никелированный ключ.
«Это же директор банка, про него Кнопф говорил, — подумал Т. радостно. — А ключ — от курантов вечности... Все-таки завел, пострел».
Рядом с покойником лежал небольшой кожаный саквояж желтого цвета — он был прямо на пути, и Т. задел его ногой, чуть об него не споткнувшись. Саквояж с неожиданной легкостью поехал прочь по льду.
«Должно быть, вся эта равнина усеяна разнообразными кадаврами, которые стремились воскреснуть, но не смогли...»
Он оглянулся.
«А у меня, кажется, выйдет...»
Трехголовая собака была уже не видна. По телу прошла последняя волна страха, а потом Т. заметил, что красная полоса заката погасла.
Стало быстро темнеть. Удары ветра сделались резче, вокруг понеслись хлопья снега, и вскоре разбушевалась самая настоящая метель.
Теперь не было видно ни зги. Напор дувшего в лицо ветра стал очень сильным, и Т. почти не продвигался вперед; оставалось только надеяться, что ветер точно так же отбрасывает назад трехголового пса, если тот еще пытается за ним гнаться.
На секунду ветер достиг непреодолимой мощи — и вдруг Т. буквально вылетел из снежного облака в синий летний вечер.
Он потерял равновесие и
Было почти темно. Т. лежал на траве недалеко от кирпичных развалин. Ужасно болела голова, саднила оцарапанная пулей рука, но все же он был цел.
Бросок бомбы оказался точным — при взрыве Т. попал в мертвую зону, и его не задело.
Монахам повезло меньше. Все чернецы были мертвы — их иссеченные осколками тела лежали вокруг Т. по радиусу от точки взрыва, как лепестки страшного цветка смерти, центром которого был он сам. Поодаль валялся Варсонофий — здесь он выглядел не так, как на льду. Кровавый след за его телом показывал, что он пытался уползти, но сил хватило ненадолго. Под его повернутым в траву лицом натекла большая лужа крови, где размокал теперь клобук.
Т. поднялся на ноги, посмотрел туда, где исчез снежный вихрь, и вдруг заметил в траве что-то желтое. Прихрамывая, он подошел ближе и увидел тот самый саквояж, который валялся на льду возле мертвого банкира-часовщика. Саквояж не был заперт — открыв его, Т. увидел ровные столбики завернутых в бумагу монет.
«А это кстати, — подумал он, — я ведь поиздержался...»
Когда он вышел на дорогу, уже совсем стемнело. Он чувствовал страшную, неземную усталость — словно на его плечах висело коромысло со свинцовыми ведрами, полными воды из Стикса.
Вскоре на тракте появился огонек — это был керосиновый фонарик на оглоблях телеги. Т. встал в самой середине дороги, чтобы мужик увидел его издалека и не испугался. Подъехав, телега остановилась.
— Подбрось, братец, — сказал Т. — Награжу.
— Куда свезти, барин?
— В Петербург. И быстро, братец, быстро.
Мужик немного подумал и кивнул. Т. забрался в телегу и накрылся скомканной попоной, лежавшей поверх сена.
Через несколько минут езды, когда его уже морило в сон, мужик спросил:
— А в Петербурге куда, барин? Он большой.
— К Достоевскому, — ответил Т. решительно.
— Достоевскому? — удивился мужик. — Шутить изволите, барин. Достоевский уж сколько лет как померли.
— Врешь...
— Вот те крест, барин.
— Тогда в гостиницу. В самую лучшую, на Невский.
— Сделаем.
«Однако, какой-то слишком удобный и вежливый мужик, — думал Т., засыпая. — Словно он последние десять лет каждый день выезжает на дорогу в надежде подобрать барина, только что переправившегося через Стикс. Верно, толстовец... Впрочем, в русском человеке всегда есть тайна, так почему бы не найтись такому именно мужику? Следовало бы, конечно, поработать над образом. Задуматься, как он рос, как влияли на его душу великие события в жизни нашего Отечества... Или лучше просто дам ему золотой, и ну его к черту, в самом деле».