Таба Циклон

Шеповалов Даниил

Профессор прошлепал через длинный коридор, босые ступни неприятно липли к холодному паркету. По привычке остановился у зеркала в прихожей, хотя оно не радовало его вот уже лет двадцать. Вместо лица – какой-го обрюзгший серый корнеплод. Экскаваторные складки челюстей, переходящие в зоб подбородка. Мутные маленькие глаза, сросшиеся брови. Может, и правда жениться на Жанне, пока еще не поздно?

Быданов прильнул к глазку, но ничего не увидел – похоже, его прикрыли ладонью с другой стороны.

– Кто там? – спросил профессор.

За дверью молчали.

«Лучше

сам открой», – посоветовала старушка и спешно удалилась, шурша многочисленными юбками.

Через несколько секунд Тима и Рита, поднырнув под рукой философа, пробрались в гостиную и изучали его жилище. Громоздкая лепнина на потолке была покрыта мелкими трещинами и слоем непонятно откуда взявшейся копоти. Старое пианино придвинуто к стене, вокруг штабелями сложены прямоугольные свертки, упакованные в грубый серый картон с масляными разводами – видимо, тираж одной из научных монографий философа. За окном прогрохотал трамвай, заставивший звонко задрожать пыльные двойные стекла. В пустом пространстве между ними Мирно покоились кверху лапками засохшие комары и мухи – внушительная коллекция нескольких сезонов.

– Интересно, а зачем ему носок на люстре?

– Не знаю. Может, он ему счастье приносит? – предположил Тим.

– Ага! В личной жизни…

– А в чем, собственно, дело? – спросил Быданов, догнав друзей в гостиной. – С кем имею честь?

Философу никто не ответил: Тима уже раскачивался в стонущем от старости кресле-качалке, а Рита успела расковырять один из серых свертков и теперь с неподдельным интересом рассматривала объемный труд профессора.

– Кхм-кхм, – кашлянул философ, пытаясь привлечь внимание посетителей. – Так по какому, собственно, поводу…

Рита протянула философу экзаменационный листок, посреди которого красной ручкой было выведено: «Незачет! Профессор Быданов».

– Это вы написали?

– Позвольте… – философ взял листок в руки и, близоруко щурясь, поднес его почти к самым глазам. – Так-так… Да, я.

– И чем же вам не понравилась работа этой девушки? – спросила Рита.

– Кхм… – Быданов машинально оттянул больщими пальцами рук свои широкие клетчатые помочи и тут же отпустил их. Подтяжки громко хлопнули о грудь профессора.

– Она не раскрыла сущность герменевтики. Герменевтического подхода.

– Кого-кого? – переспросил Тима.

– Герменевтики, – почему-то смутившись, повторил Быданов и растерянно опустился на край выдвижной кровати.

Повисла долгая пауза. Было слышно лишь, как скрипит кресло-качалка да над кладбищем насекомых бьется о стекло муха, утомленная жарой и нудной бесперспективностью своих действий, очевидной для всех, кроме нее самой.

Тима заметил, что профессор как-то странно косится на него. Быданов кусал нижнюю губу и раздраженно заламывал ладони, будто бы с каждой новой секундой из его тела испарялась спинномозговая жидкость или происходило еще что-то, доставлявшее ему невыносимые муки.

– Что-то не так? – спросил мальчик философа.

– У вас на плече пушинка.

– Чего? – удивился Тима.

– Пушинка. На футболке, на плече.

Вот здесь. Можно я сниму?

Тима брезгливо покосился на профессорскую руку, тянущуюся к его плечу. От нее неприятно пахло старческим мускусом. Мускус накладывался на затхлый запах мелкой бумажной пыли, которая циркулировала по давно не проветриваемой квартире.

– Вот так, оп-па… Не могу терпеть, когда неаккуратно…

Тима поспешно слез с кресла и отошел подальше от Быданова.

– Так значит, герменевтика… Рита, ты знаешь, что такое герменевтика?

Девушка молчала, увлеченная чтением монографии.

– Рита!

– А? Что?

– Ты знаешь, что такое герменевтика?

– М-мм… Да, знаю. Это философская такая штука.

– Ты что, философ? – спросил профессора Тима.

– Философ, – обреченно вздохнул тот.

– Ну хорошо, и в чем же тогда суть герменевтического подхода?

Профессор вдруг испытал давно забытое ощущение – будто бы он студент, безнадежно заваливающий экзамен, и преподаватель дает ему последний шанс, задавая неприлично простой вопрос. Он поднялся с кровати и с нескрываемым возбуждением принялся мерить шагами гостиную. С каждым новым шагом он чувствовал себя все увереннее.

– Молодой человек, это беседа не на час и не на два… – Быданов остановился, вновь продел большие пальцы рук под помочи и принялся едва заметно раскачиваться на носках взад-вперед, привычно входя в лекторский тон.

– Тут нужно начинать с истоков, рассма…

– Ясно! – оборвал его Тима. – Рита, а ты можешь быстро объяснить?

– Конечно, могу, – ответила девушка.

– Ну, тогда рассказывай.

– Да-с… – вмешался уязвленный профессор. – Интересно было бы послушать…

– Хорошо, я расскажу, но только давайте договоримся: если я правильно все объясню, вы, Никанор Петрович, поставите мне зачет, – Рита помахала в воздухе листком с работой.

– Поймите меня правильно, я бы никогда не попросила, но знаете, все эти допуски, пересдачи… Я так не люблю бюрократию…Быданов пристально посмотрел на Риту.

– А, да-да, – протянул он. – Да-да, припоминаю. Вы же моя студентка. Очень редко бываете, вот я и не узнал сразу. А насчет работы вы сами виноваты, – философ послюнил палец и открыл какую-то замызганную тетрадку, – видите, не хватает целых трех плюсиков, а вот тут, двадцать пятого апреля, даже звездочки нет – просто точка, да и то – зеленой ручкой, а не красной… Поэтому мне и пришлось снизить вам балл. Да-да… Ну что же, договорились… Если мне понравится – ставлю зачет. Начинайте!

– Хорошо. Итак, герменевтика. Представьте себе заброшенный деревенский туалет. Снаружи дверь закрыта на щеколду, а внутри, цепляясь ногтями за края дырки, висите вы, Никанор Петрович.

– Хм… – философ явно не ожидал такого стремительного начала.

– Именно так. Висите себе по колено в булькающей зловонной жиже, поцарапанные щеки и локти ваши саднят, уставшие пальцы мечтают разжаться, а вы непонятно зачем все перечитываете и перечитываете газетное объявление, которое прилипло к стенке выгребной ямы.