Табак
Шрифт:
– Расскажи, что нового, – попросила девушка, когда наконец высвободилась из его объятий.
Они сели на полусгнившую скамейку, стоявшую в отдаленной и глухой аллее рощи. До этого места добирались лишь редкие влюбленные пары или безобидные чудаки. Сейчас здесь никого не было.
– Споры обостряются, – начал он, закуривая сигарету. – Лукан внес предложение исключить меня из областного комитета.
– И предложение приняли? – встревоженно спросила Лила.
– Конечно, нет. Провалилось при голосовании. Две недели назад у нас состоялась областная конференция на Витоше. Лукан был на ней уполномоченным от Центрального Комитета. Я наголову
– Ты прямо ненавидишь этого человека!..
– Да, ненавижу.
– А мой отец с ним работал… Мне кажется, что он честный человек.
– Честный, но узколобый и упрямый до безумия… Говорю тебе все это потому, что рассчитываю на тебя и здешних товарищей. Если меня исключат из областного комитета, я вернусь к низовой работе и буду выполнять ее так, как учит меня моя совесть. Не могу я больше терпеть все эти глупости… Мы ничего не делаем, только играем в левизну и революционную романтику.
– Ты так и говорил на конференции?
– Да.
Лила задумчиво усмехнулась.
– Почему это тебя интересует? – спросил он.
– Потому что на пленуме Лукан сполна рассчитается с тобой за подобные речи.
– Трудно ему это будет! – В голосе Павла звучали гнев и ожесточение. – Центральный Комитет может повиснуть в воздухе, если некому будет выполнять его решения. Перемена курса начнется снизу, если Заграничному бюро [15] и Коминтерну не удастся заставить изменить его сверху.
15
Заграничное бюро ЦК БКП – высший партийный орган, руководивший деятельностью партии за пределами страны с 1923 по 1944 г. На Заграничное бюро возлагалось общеполитическое и идеологическое руководство партией, редактирование партийного органа – журнала «Коммунистическое знамя». Деятельное участие в работе Заграничного бюро принимали Г. Димитров и В. Кодеров.
– Смотрите только не подорвите веры рабочих в партию… Лучше единое руководство с ошибочным курсом, чем бездействующие комитеты спорящих теоретиков.
– Единого руководства с ошибочным курсом не может быть! – горячо возразил Павел. – В этом сила нашей партии! Сектантский курс ведет ее в тупик, к полному отрыву от рабочих масс. А раз это так, руководство перестает быть единым и внутри него начинается борьба.
– Но теперь она грозит большой опасностью. Вы спорите, обвиняете друг друга, вас снимают с руководящих постов, исключают как фракционеров, и в конце концов вы бездействуете. А с положением на местах справляться все труднее. Рабочие могут стихийно начать неподготовленные выступления. Это будет такой удар по партии, хуже которого и представить себе нельзя. Что делать и кого слушать нам, низовым партийным работникам? Что делать мне?
– Борьба мнений в руководстве неизбежна, а дисциплина для партийных работников обязательна. Сейчас важно то, каким образом ваш городской комитет будет выполнять директиву Центрального Комитета о всеобщей стачке табачников в стране. Твоя задача – агитировать рабочих, внушать им, что надо проявлять выдержку, пока городской комитет не определит своей позиции по этому вопросу.
– Тебе хорошо говорить, но, пока вы там выясните положение, терпение у рабочих лопнет. Хозяева и их служащие издеваются над нами. Мастер «Эгейского
Лила покраснела, она говорила громко, в глазах ее мелькали гневные голубые искры. Павел смотрел на нее восхищенно и улыбался.
– Почему ты смеешься? – с возмущением спросила она.
– Потому что ты мне нравишься, – ответил он.
– Терпеть не могу, когда ты шутишь, не зная, что ответить.
– Иногда шутка – единственный способ утешиться в безвыходном положении.
– Ты лучше ищи выход, а не шути. Мы уж до крайности дошли.
– А я ищу выход и нахожу его в разумных действиях, которые не уронят престижа партии. Через несколько дней вы получите директивы насчет подготовки к стачке.
– По какому же «курсу»? – с насмешкой спросила Лила. – По твоему или по лукановскому?
– По лукановскому, не иначе! – снова вспыхнул Павел. – Но это совершенно бессмысленный, лишенный гибкости курс. Подготовка без учета наличных сил, без союзников, без широкой платформы, которая объединила бы всех рабочих… Подготовка, которая выльется в удар по воздуху, поведет к провалу и разгрому партийных кадров…
– Ты меня не агитируй! Я это от тебя тысячу раз слышала. Ты хочешь, чтобы мы действовали, как социал-демократы, миролюбиво и осторожно, а это ни к чему не приведет.
– Глупости говоришь! – вскричал Павел, гневно стукнув кулаком по колену.
– Не кричи! – засмеялась Лила. – Мы ведем партийный разговор.
– Для глухих и крика мало.
– Ты лучше скажи конкретно, что ты будешь делать.
– Мне и группе товарищей из областного комитета Заграничное бюро поручило подготовку стачки в нашем городе испытанным большевистским путем… Это будет опыт, который вы потом сопоставите с результатами стачек в других табачных центрах.
– Значит, стачки с двумя различными платформами: лукановской и вашей? Интересное понимание единства тактики! И это ты называешь разумным планом?
– Перестань шутить и злить меня! – с сердцем сказал Павел. – Мы подготовим стачку на основе моей платформы, и городской комитет единодушно примет соответствующее решение… Я же сказал тебе, что рассчитываю на здешних товарищей.
Лила посмотрела на него испытующе.
– Ты рассчитываешь – это одно, но действительно ли за тобой пойдут – это совсем другое дело, – сказала она.
– Я знаю, что люди думают. Рассчитываю и на тебя.
– На меня? – удивленно спросила она.
– Да, на тебя. И может быть, больше, чем на других, потому что ты находишься в непосредственном контакте с рабочими.
– А почему ты рассчитываешь на меня?
– Потому, что ты меня любишь и это поможет тебе меня понять.
– Я могу тебя любить, а думать по-другому, – сказала Лила. – Разве я не имею на это права?
Сказав это, она поняла, что ее слова, хоть и произнесенные шутливым тоном, были резки и попали в самое уязвимое место их отношений с Павлом.
– А что именно ты думаешь? – сухо спросил он.
Лила с горечью почувствовала в его голосе внезапную холодность, заглушившую прежнюю сердечность.