Табакерка императора
Шрифт:
— Глупости, — сказала Елена. Но при упоминании о той ночи слезы выступили у нее на глазах и с круглого лица сползли благодушие и румянец. — Тоби так расстроился тогда просто из-за того, что «Профессия миссис Уоррен» — пьеса о… ну, словом, о проституции.
Ева выпрямилась на стуле.
— Больше всего папа любил гулять по зоологическому саду за «Замком». И вот, если этот мистер Этвуд пошел за ним и сказал ему что-то насчет…
Дженис не кончила фразу. Она кивнула на Еву, отводя от нее глаза.
— И папа пришел домой —
— Простите, одну минуточку, — очень спокойно сказала Ева.
Она глубоко вздохнула, подождала, пока сможет ровно дышать, и снова заговорила.
— Интересно, что же вы обо мне все это время думали? — спросила она.
— Ровным счетом ничего! — крикнула Елена, срывая с себя пенсне. — Вы прекрасная, вы лучше всех! О господи, да куда же это опять запропастился мой носовой платок! Просто когда Дженис несет про эту кровь и бог знает про что еще, а вы ее не обрываете, вы не отрицаете…
— Да, — сказал дядя Бен.
— Но я хочу еще кое-что выяснить, — не унималась Ева. — Что это за обиняки и недомолвки, и вопросы, каких я от вас раньше никогда не слышала? Уж не на то ли вы намекаете, что «Профессию миссис Уоррен» надо бы назвать «Профессией миссис Нил»? Так, что ли?
Елена оторопела.
— Нет, милая. Ах ты, господи! Конечно, нет!
— Тогда в чем же дело? Я знаю, что про меня говорят, во всяком случае, говорили. Все выдумки. Но ведь если мне будут без конца такое твердить, так ведь доведут же до того, что это станет правдой!
— Ну, а как насчет убийства? — спокойно спросила Дженис.
Дженис обладала детской простотой. Пора, когда она была задавакой, воображалой и с видом умудренной опытности воротила нос от бесхитростных проказ своих сверстниц, у нее уже прошла. Она сидела на низком стуле, обхватив руками колени. У нее дрожали веки и подергивались губы.
— Понимаете, — пояснила она. — Мы ведь так вас идеализировали, что…
И опять она не докончила фразу. Ева, всей душой расположенная к этим людям, не знала, куда ей деться.
— Вы еще любите Неда Этвуда? — допрашивала Дженис.
— Нет!
— Неужели вы всю эту неделю притворялись? Вы что-то скрыли от нас?
— Нет. То есть…
— То-то мне показалось, — пробурчал дядя Бен, — что она как-то осунулась. Да ведь и мы все тоже… — Он вытащил перочинный ножик и чистил трубку. Потом он поднял усталые, встревоженные глаза и взглянул на Елену. — Помнишь, Долли?
— Что это я должна помнить?
— Я возился с машиной. И ничего я такого не сделал, только протянул к ней руку и дотронулся до нее перчаткой, ну кожаной, темной перчаткой, а она чуть в обморок не упала. Перчатка, конечно, была не очень-то
Ева прикрыла глаза ладонями.
— Никто не верит россказням, которые про вас ходят, — мягко сказала Елена.
— Но сейчас-то мы не о том, — она дышала с присвистом. — Вы так и не ответили на вопрос Дженис. Выходили вы в ту ночь из дому или нет?
— Выходила, — сказала Ева.
— А кровь? Была на вас кровь?
— Да. Немножко.
В просторной гостиной, неярко освещенной отсветами уже зашедшего солнца, настала мертвая тишина, которую нарушило лишь сопение дремотно разлегшегося на паркете спаниеля. Даже поскребыванье ножиком в трубке и то прекратилось. Трое в темном (две женщины в черном и мужчина в темно-сером) смотрели на Еву с разной степенью изумления и недоверия.
— Ну что вы на меня так смотрите? — крикнула Ева. — Неправда это! Не убивала я его! Я его так любила! Тут недоразумение! Ужасное недоразумение, и не знаю, как его распутать!
У Дженис побелели даже губы.
— А сюда вы приходили в ту ночь?
— Нет, не приходила. Клянусь вам!
— Почему же у вас в пижаме был к-ключ от нашего дома?
— Ключ был не от вашего дома. Это был мой собственный ключ. Вовсе не от вашего дома! Я давно хотела вам все рассказать про ту ночь. Тогда еще хотела. Только никак не решалась.
Ева еще и слова не успела сказать, как уже поняла, сколько злой иронии кроется в том, что ей предстоит им поведать. Кому-то все это, бесспорно, показалось бы забавным. Если насмешливые божества управляли ее судьбой, то теперь они, видимо, за бока держались от смеха. Каждое ее слово отдавало их наглым хохотом.
— Я не решалась вам все рассказать, — ответила она, — потому что у меня в спальне был тогда Нед Этвуд.
Глава 8
Мосье Аристид Горон и доктор Дермот Кинрос вышагивали по рю дез Анж быстрее, чем хотелось бы коротышке префекту.
— Как назло! — кипел он. — Вот невезение! Эта девчонка, мисс Дженис, конечно, побежала прямо к мадам Нил.
— Очень возможно, — согласился Дермот.
Префект полиции был в котелке, как нельзя лучше подчеркивавшем форму редьки, присущую его голове; в руке он держал тросточку. Короткие ножки в гамашах едва поспевали за широким шагом Дермота.
— Если вы согласны поговорить с мадам Нил и тотчас высказать свое искреннее впечатление, то чем скорей, тем лучше. Следователь будет вне себя. Я ему звонил, но его не было на месте. Я заранее знаю, что он сделает, когда ему расскажут. Он немедленно сунет ее в салатницу, и сегодня же мадам Нил будет ночевать в скрипке.
Дермот смотрел на него во все глаза:
— Салатница? Скрипка?
— А! Забыл! Салатница — это… — Мосье Горон поискал слово. Затем он прибегнул к помощи жестов.
— "Черный ворон"? — догадался Дермот.