Так далеко, так близко...

Брэдфорд Барбара Тейлор

– А почему эксперт так уверен, что это не несчастный случай? – голос у меня от волнения звучал почти как крик.

– Я же только что сказал тебе. В его крови, мозге, тканях и других органах было всего слишком много. Это могло быть приятно только с определенной целью. Нельзя оспаривать заключения токсиколога. Факты есть факты, они не могут лгать.

– Но он не мог убить себя. Себастьян не мог! – протестующе повторяла я, убежденная доводами Джека и все еще не веря ему.

– Ну как можно так говорить! – воскликнул

он нетерпеливо. – Вы разошлись уже давно, Вивьен. И редко виделись в последнее время. Откуда тебе знать, что было у него в мыслях?

– Он был счастлив, – выпалила я, – очень счастлив в тот день… – Я резко остановилась, поняв, что не хочу говорить большего.

– Себастьян счастлив! – Джек хмыкнул. – Ну ты скажешь. Он никогда не был счастлив. Ни разу за всю свою жизнь. Вечно угрюмый, мрачный. Раздраженный. Брюзга и зануда. Я-то знаю. Я достаточно натерпелся от его настроений.

Меня охватил холодный гнев, мне захотелось выругать его, крикнуть, что он не прав, жесток, судит об отце неверно и несправедливо. Но я взяла себя в руки, сказала сдержанно и твердо:

– В тот день, когда мы завтракали в «Ле Рефюж», он казался счастливым. Вот что хочу сказать.

– Это в понедельник. А в субботу он покончил с собой.

– Значит, эксперт установил, что это было в субботу?

– Да. В субботу ночью. А почему он поступил так, мы никогда не узнаем. Все, что я знаю наверняка – что медицинские эксперты обычно не ошибаются.

– Я не могу в это поверить, – твердила я.

Джек сказал:

– Поверь. Случилось именно это. Самоубийство.

– Значит, твоя теория насчет грабителя рухнула, – заметила я.

– Так же, как и твоя насчет сердечного приступа или инсульта, – парировал он.

– Джек, а как полиция объяснила беспорядок в комнате? Опрокинутую лампу, кресло, разбросанные бумаги?

– Никак. Потому что они не могут сказать пока ничего определенного.

– Но ведь должна же у них быть какая-то версия? Они же занимаются такими расследованиями.

– Фантазии – не их дело. Они оперируют фактами.

– Наверное, Себастьян бродил, шатаясь, по комнате, – рассуждала я вслух, – прежде чем вышел в сад. Интересно, зачем он вышел в сад, зачем пошел к озеру. Как ты думаешь, Джек?

– Понятия не имею. Это не факты. Мы никогда не узнаем больше того, чем знаем сейчас. Слушай, мне пора двигать. К Люциане. Рассказать ей. Потом в аэропорт. Пока, малышка.

Он исчез, как всегда, прежде чем я смогла с ним проститься. Я отключила связь, опустилась в шезлонг и закрыла глаза. Мысли мои мчались галопом.

Джек привел меня в ярость. Его отношение к отцу просто ужасно. Со дня смерти Себастьяна Джек не может говорить о нем без оскорблений и грубостей. Это неуважение к памяти покойного, но делать Джеку выговор – бессмысленно. Он остался бы глух к моим словам.

Всего несколько минут тому назад он говорил

со мной о смерти Себастьяна так, будто речь шла о постороннем человеке, – без всяких чувств вообще. И с полным равнодушием к моим чувствам. Холодно и бессердечно, и это чудовищно.

В Коннектикуте, как раз накануне похорон, я размышляла, не убил ли Джек своего отца. Но сразу же отбросила эту мысль. Теперь эта мысль снова вернулась ко мне. А мог ли Джек это сделать? Мог дать отцу алкоголь, смешанный с барбитуратами? Убийственная смесь, это всем известно. Разве это не убийство?

Я села, как от толчка, пытаясь поскорее прогнать эту пугающую мысль. Не может этого быть. Джек – человек тяжелый, по временам его переполняет ненависть, но он не злодей.

Сомневаюсь я и в том, что Себастьян убил себя сам. У него для этого не было причин: жизнь его была полна. Я-то это знаю. Он сам говорил мне об этом – что никогда не был так счастлив, что готов начать новую жизнь.

Лежа в шезлонге с закрытыми глазами, я восстановила с памяти нашу встречу с Себастьяном в «Ле Рефюж».

* * *

Я не опаздывала. Было только двадцать минут третьего. Тем не менее я ускорила шаги, торопясь по авеню Лексингтон, направляясь на 28-ую улицу, где находится «Ле Рефюж». Мы договорились встретиться там в два тридцать, и мне хотелось придти раньше его.

Только я успела сесть за стол и отдышаться, как вошел Себастьян, пунктуальный, как всегда.

Несколько голов повернулись, чтобы взглянуть на него, пока он шел к нашему столику. Даже если кто-нибудь и не знал, кто он, не обратить на него внимание было невозможно. н был высокий, заметный, и казалось, что вокруг него яркое сияние.

В свои пятьдесят шесть лет Себастьян был таким же гибким и атлетически сложенным, как и в молодости, и мне показалось, что он стал красивее – темный загар, белые нити седины в темных волосах. На нем был серый полосатый костюм, белая рубашка, бледно-серый шелковый галстук, и он был, как всегда, безупречен весь, начиная с макушки мастерски подстриженной головы и до кончиков начищенных ботинок.

Лицо у него было серьезно, но ярко-синие глаза улыбались, когда он подошел к столу. Наклонясь ко мне, он сжал мое плечо и поцеловал в обе щеки, прежде чем сесть.

– Виви, девочка моя дорогая, как я рад тебя видеть.

– Я тоже, – сказала я, улыбаясь ему через стол.

Потом мы оба заговорили одновременно, и тут же замолчали, рассмеявшись.

– Мы не виделись несколько месяцев, Виви, а мне нужно так много тебе рассказать, – начал он, беря меня за руку и крепко сжимая ее.

– Почти год, – заметила я.

– Неужели так долго? – Темная брось удивленно поднялась. – Это очень долго, дорогая моя. Давай тут же исправим это, чтобы в будущем не повторилось. Но слава Богу – существует телефон.