Так далеко, так близко...
Шрифт:
– Почему ты их так ненавидишь?
– Разве?
– Мне кажется, именно с таким чувством ты говоришь о них все эти месяцы, что я тебя знаю.
– Себастьян никогда не был мне отцом. Он на это неспособен. Неспособен любить меня. Или кого-нибудь вообще, – ответил я, заметив при этом, что голос у меня стал резким.
– Вивьен говорит, что ее он любил.
– ей нравится так думать. Но это не так. Он был мил с ней. Больше, чем со своими другими женами. Но он ее не любил – не мог. Он вообще на это был неспособен. Ну, говорил он ей о любви, но ничего больше.
– А почему он не мог никого любить?
– Откуда к черту мне знать? – я отхлебнул вина и откинулся в кресле. – Какой-нибудь сбой в генах?
Она не обратила внимания на мой вопрос, а вместо этого задала свой:
– А какое детство было у твоего отца?
– Бог знает. Ужасное, я полагаю. Его мать умерла при его рождении. Воспитывал его Сирес. И нянька. Потом Сирес опять женился. Себастьян как-то сказал мне, что и мачеха, и нянька были тяжелыми людьми.
– Возможно, это разобщенность, – пробормотала Кэтрин.
– Что это значит? – заинтересовавшись, я наклонился к ней.
– Это термин из психиатрии. Попробую объяснить его попроще, как мне когда-то объяснили. Если ребенок не получает любви и воспитания в первые годы жизни, он обычно вырастает человеком, разобщенным с другими людьми. Например, если ребенка не любили, он не способен любить. Он просто не знает, что это такое. Психиатр объяснил бы тебе все более детально, с медицинской точки зрения. Но с моей точки зрения разобщенность очень хорошо объясняет поведение твоего отца, его неспособность любить, если в том все дело.
– В этом. Ручаюсь тебе.
16
Мы с Кэтрин лежали на моей огромной кровати под балдахином с четырьмя колонками, попивая коньяк.
Я наслаждался ее близостью.
Перед этим я выключил лампы. Комнату освещал только огонь, горящий в камине. Он наполнял комнату теплым сияньем. Было совершенно тихо, только время от времени потрескивали поленья… Да еще тикали часы на каминной полке. В комнате царил покой.
Я расслабился. Мне было легко. Так бывало часто, когда мы с Кэт оставались одни. Я радовался, что нашел ее. Радовался, что она здесь, в шато, рядом со мной.
Она уже жила как-то с одним человеком. Несколько лет тому назад. Она все мне рассказала. У них не получилось. Когда мы встретились в Париже, она была абсолютно свободна. К счастью для меня. Мы подходили друг другу. Мне нравился ее ум. Меня очень интересовало, как зреют мысли в ее головке. Не выношу глупых женщин. Я знавал таких. С меня хватит.
Я закрыл глаза. Плыл по течению. Думал. В основном, о Кэтрин. С ней не нужно насиловать себя. И она не насилует меня. Она разрешает мне быть самим собой. Джеком. Для нее я – ее друг. Ее любовник. Не сын известного Себастьяна Лока. Я не Джон Лайон Лок, последний отпрыск великой американской семьи, глава «Лок Индастриз» и «Фонда Лока». С этой стороны она меня не знает. И не интересуется.
Кэтрин часто слышит, как я говорю по телефону с президентом «Лок Индастриз». И со всеми другими, которые управляют за меня моей
К счастью, она любит шато и виноделие. Это мне приятно. Я иногда делюсь с ней мыслями о производстве вина. Она всегда внимательно слушает. Она понимает мою привязанность к земле, к шато, к виноградникам.
Другая черта ее – отсутствие интереса к моему богатству. Кэтрин, кажется, так же пренебрежительно относится к деньгам, как Себастьян. Вещи как ценность не имеют для нее значения. Это меня не тревожит. Лишь бы она позволяла мне баловать ее. Иногда делать ей подарки. Но ей непросто принимать от меня вещи. Только книги. Или – что-нибудь недорогое.
Она прервала мои размышления, коснувшись моего плеча и мягко спросила:
– Джек, ты спишь?
– Нет. Дремлю.
– Я вот о чем подумала.
– О чем?
– Эта таинственная женщина твоего отца – она появилась на его похоронах?
– Нет.
– Интересно, почему? Тебе не кажется то странным?
– Ничуть. На похоронах было мало народу. В основном, члены семьи. Я имею ввиду – в Корнуэлле. Совершенно частное мероприятие. Посторонним вход запрещен. Разве что сотрудникам.
– Ясно. И все же я могу тебе кое-что сказать. Если бы я любила кого-нибудь, была бы помолвлена с этим человеком, а он неожиданно умер бы, я немедленно связалась бы с его семьей! – воскликнула она. – Пусть я с ними незнакома, пусть они даже не знают о моем существовании. Мне бы хотелось быть с ними, поделиться своим горем и разделить их. И уж конечно, я непременно бы присутствовала на похоронах. – Кэтрин помолчала, покусывая губу. – Это странно, Джек, действительно, странно, если хорошенько подумать. То есть, что она не связалась с тобой или с Люцианой, хотя бы чтобы выразить сочувствие, принести соболезнования.
– Она этого не сделала, – сказал я. – Но, может, быть, она была на поминальной службе. Там были сотни людей. Служба состоялась в церкви святого Иоанна Богослова в Манхэттене. Мы дали объявление, и весь мир знал об этом. И прибыл.
Кэтрин вздохнула.
– И раз ты ее никогда не видел, ты не можешь знать, была она там или нет.
– Именно.
– А ничего, если я спрошу тебя еще кое о чем? О чем-то немного личном?
– Давай.
– Твой отец не изменял свое завещание?
– Нет. Зачем тебе это?
– Просто интересно. как правило, когда человек собирается покончить с собой, он приводит в порядок свои дела.
– Его дела всегда были в порядке. Многие годы. Так уж он был устроен. Мистер Деловитость. То есть Себастьян.
– И ничего он не оставил этой неизвестной тебе женщине?
– Нет. Завещание составлено три года назад. В нем ничего не менялось. Если бы он что-то завещал лицу, мне неизвестному, я должен был бы навести о нем справки.
– Конечно. Я задаю глупые вопросы. Иногда я бываю такой дурехой.