Талисман
Шрифт:
Мне стало неприятно, тяжело с ней. Не хотелось слышать ее голоса, знать ее секретов. А больше всего мне не хотелось ни о чем вспоминать.
Но оно вспомнилось — нехорошо, телом: памятью моих пальцев, торопящихся и таких вдруг неловких; крадущихся ног, деревянных в коленках, сердца, готового разорваться от самого легкого дверного скрипа…
А Маня все просила:
— Дай талисман, а? От видочек у пацанок будет, когда вместо битья они сами понесут мне свои пайки?
И, подмигнув, захохотала.
Я пробовала отговорить
А та все твердила, держа руку за спиной:
— Я ж не съем его, чего ты трусишься? А без него мне хучь у колодец…
Так и не отдала. Поклялась, что вернет талисман в субботу, когда их снова отпустят домой.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
— Саркисову ко мне!
Уже?!
Наши головы, как по команде, крутнулись от двери, где стоял Вадим Петрович, к дальнему углу класса.
Римка поднималась, будто звали отвечать невыученный урок. Пошла лениво, вразвалочку — одолжение директору делала.
Головы девчонок описывали обратный круг, в такт Римкиному шаганию. И все спотыкались об меня глазами. И тут же глаза отскакивали.
Елизавета Ивановна тоже посмотрела, будто взвешивала.
По своей привычке, Вадим Петрович ждал в дверях. Препровождал Римку бесстрастным взглядом. По лицу у него ничего не узнаешь. Но мы-то сразу поняли, зачем он зовет Римку! Все знали, кроме самой Римки (и Ирки). То-то Ирка бровями задергала — спрашивает. Дерг-дерг на Таньку, а Танька уткнулась в парту и ни гугу. Она и на собрании вчера молчала.
Дверь притворилась, не стукнув. Мы вернулись к тетрадкам — к серым страницам из оберточной бумаги, разлинованным на глазок.
Елизавета Ивановна у доски наверстывала время. «Тук-тук, тук-тук-тук» — выстукивал зажатый в кулаке белый кусочек известняка. Не оборачиваясь, она нараспев диктовала:
— Соединительные союзы… — И, повернувшись, азартно набросилась на класс: — Вспомним, какие это союзы?
Я любила ее уроки, вечно тянула руку. А сейчас пряталась за спины девчонок. У меня горели щеки и противно холодело под ложечкой. Будто падаю на высоких качелях вниз.
— Кто приведет пример? Ты?
— Ты!
— Быстрее, еще быстрее!
Мне было не до примеров. Вчера я объявила Римке войну. Заочную — Римки (и Ирки) не было на собрании. Как все выступали вчера! Сто лет мы так не говорили в классе — свободно, откровенно, никого не боясь.
А сначала было письмо…
Фронтовой этот треугольник я обнаружила на полу в коридоре. Не застав никого дома, почтальон просунул его в дверную щель.
«От Фроси?» — обрадовалась я.
Нет, наоборот, письмо было адресовано ей. Но почему на этот адрес?
Я вертела треугольник: вот он, овальный штемпель «Просмотрено военной цензурой», и адрес
Опоздал, голубчик! Она давно невеста другого. Знал бы, где теперь наша Фрося…
На правах бывшего ее письмоносца я развернула треугольник.
«Нагидочка моя!»
Я вздрогнула и опустила руку. И постояла так — серый клочок бумаги дрожал у меня в руке.
Потом поднесла его к глазам.
Нагидочка моя!
Прощаюсь с тобой, родная. Все, каюк, твоему Сашке жить не судьба… Тяжело мне, родная. Жгет внутри, терпеть нет мочи. И глаза он мне пожег к едрене-фене.
А все ж не отдали мы ему высотку. Жизнь вот отдаем, а землю нашу назад отымем.
Ты хотя не сгинь, нагидочка. Сбереги себя, теперь недолго. Дождись победы — это мой тебе последний наказ.
Живи, детишек роди. Мальчик будет, сынок, то просьба — назови его Александром.
Отомсти за меня, Фрось.
Нет! Я не поверила письму. Чьей-то чужой, торопливой руке (я отлично помнила Сашин твердый почерк). Не поверила подписи «твой Александр» — Саша все письма подписывал одинаково: «Мещеряков». Перевернула листок — больше ничего? И увидела на полу еще бумажку, с траурной каймой. Подняла. «Гвардии сержант Мещеряков… кавалер ордена «Солдатская слава»… в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками…»
Мама сразу решила: Сашино письмо мы Фросе пересылать не будем. Нельзя, сказала мама, чтобы письмо не дошло до нее. Но и другое невозможно — чтобы там, на фронте, ее сбило с ног горе.
А конверт для письма мама сделала. Достала белый, гладкий лист из неприкосновенного запаса, сварила клейстер и склеила конверт. Чуть помедлив, вложила внутрь серый, торопливо исписанный листок и похоронку, запечатала и спрятала в бюро, в ящичек с документами.
Поворачивая в замочке ключ, сказала:
— Письмо будет ждать Фросю дома…
Но и заклеенное в конверт, запертое на ключ, Сашино письмо оставалось со мной. Снова и снова звучали в памяти его строки.
Саши больше нет на земле… Бедная, бедная Фрося!
Нет, а я бегу себе знакомой дорогой в школу? И радуюсь утру — туманному, с неожиданным таким вдруг весенним запахом прелых листьев. И в классе у нас все как всегда: утренние лица девчонок, их смех и болтовня с непременной оглядкой на Римку. И Римка все та же — уверенная, ленивая. Тяжелый ее взгляд подолгу задерживается на лицах девчонок…