Талисман
Шрифт:
Он договорился с городским военным начальством и водит нас на стрельбище, стрелять из мелкокалиберки.
— На пле-ечо! — звонко, как полковая труба, поет он у школьных распахнутых ворот… — Шах-хом ырш! Зап-евай!
Мы идем тихими улицами, тронутыми зеленцой, как мохом. Мы лихо печатаем по булыжнику шаг. В ладонях у нас тяжело лежат приклады, над головами вразнобой колышутся стволы.
Грремя огнем!
Сверкая
Тетки с хлебными торбами останавливаются на тротуарах, смотрят из очередей. Провожают умильными взглядами, грустно качая головами в темных платках.
Я иду в первой шеренге. В летном кителе и пилотке я чувствую себя украшением строя. А стреляю — из рук вон. Долго выцеливаю, лежа в уставной позе — утвердившись на локтях, раскинув для упора ноги. Вот она, мушка, вон мишень. Я подвожу мушку точно под яблочко… командую рукам «не дрожать», пальцу на курке «мягче, мягче»… крепко зажмуриваюсь — пли!!
— Опять за молоком ушла, — махнув рукой, говорит учитель. — Марку не держишь, курсант в юбке!
Лучше всех стреляет Танька. Скосит на учителя левый глаз — гордо, как умеет только она. Потом прижмурится и начинает наводить на цель правый глазище — щупает им черное яблоко, как телескопом! Наставит свою оптику — и бах!
— Заббоддай тебя комар, — трясет в восторге чубом учитель. — Опять в десятку!
По-моему, Таньку вдохновляет на снайперские подвиги любовь. Да и все мы, кажется, немножко влюблены в нового учителя. Ирка лихо завивает ресницы и учит своему нехитрому искусству всех желающих. И снова в классе бушуют споры: кто лучше — штатские или военные? Споры, увы, не в пользу наших мальчишек…
И хотя с легкой руки учителя меня дразнят курсантом в юбке, я на него не сержусь. Пусть дразнят! Я тоже хочу, как он, жить весело, не поддаваться печалям!
… Эту весну в школах мода на физкультурные парады. Гороно издал приказ соревноваться за переходящее знамя.
Приказ зачитал нам Вадим Петрович на общешкольной линейке. Мальчишки всколыхнулись, зароптали: им-то зачем стараться, если осенью в новую школу (поговаривают, что есть уже и постановление — разделить школы на женские и мужские).
Но учитель будто не слышал их роптания.
— Забодай нас комар, если победа будет не наша! — заявил он.
В конце концов он заразил-таки всех! Теперь мы буквально бредим победой.
Целой школой (без малышей) репетируем вечерами на пыльном плацу бывшей городской крепости. Повторяем разводки, отрабатываем общие упражнения. Рядом с нами стараются в поте лица еще две или три школы.
Мне особенно по душе разводки.
Мы вступаем колонной по четыре — все седьмые, шестые, пятые. Впереди, лицом к строю, пятится учитель с воронкой рупора у рта.
— Носочки тянем, носочки! — В голос его впрессовано жестяное. — На меня, еще на меня, еще… В стороны, быстро,
С верхотуры свистят, кричат обидное чужие мальчишки. Непременная их семейка торчит каждый раз на крепостном дувале. Сегодня там громоздится еще и Марго. Беспомощно водит глазами, хохочет басом и колотит пятками по дувалу. Из-под пяток сыплется земляная труха — ручейками.
А мы начинаем сначала. Вступаем колонной все седьмые. Близко-близко я вижу Вовку. Он тоже смотрит, и я отвожу глаза. Как всегда теперь, рядом с ним замечаю Сережу — вон мелькнула кудрявая голова. А вокруг тесно от наших девчонок. Фитилем торчит впереди Танька. Плывут аккуратные плечики Маги. Из-за чьей-то спины мне подмигнула Тамарка Фарбер. Она, как всегда, наступает в следок Розе.
Где-то там, у меня за спиной, вразвалку шагает Римка. Как это кричат ей мальчишки? «Бортовая качка!» Я оглянулась. Римка будто ждала — встречает взглядом упорным, исподлобья. Она теперь всегда так смотрит. Или старается не замечать. И вдруг она улыбается, блеснув полоской зубов, как лезвием. И обещающе показывает кулак.
Я невольно сбиваюсь с шага.
— Колоннами по два… ырш!
Строй раскалывается, одна его половина все дальше относит от меня Таньку, Сережу, Магу… А с Вовкой нам идти вместе, и, похоже, мы оба захотели в том убедиться. Вовка смеется, и глаза у него прежние — синие-синие. Я опускаю голову — не хочу, чтобы он увидел мое задрожавшее вдруг лицо. Я еще и загадать успела: если он тут и посмотрит — мы помиримся. Теперь мне тревожно так, будто все должно случиться уже сегодня.
— … по одному… ырш!
Цепочка мальчишек уводит Вовку в сиреневые сумерки. Становится пусто, неинтересно. Я смотрю, как сзади меня дугой загибается длинный хвост. Там, у меня за спиной, Римка. Никак от нее не избавиться.
Если забраться повыше, хотя бы туда, где Марго, увидишь, наверное, весь наш огромный прямоугольник, живые его грани. Бегут к центру пунктиры, скрещиваются раз (я пропускаю Таньку) и другой (сталкиваюсь нос к носу с Сережей). А цепочка тянет меня, быстро движется в угол и меняет течение — сама становится ребром прямоугольника.
Сумерки лиловеют. Гасят лица, стирают знакомый рисунок фигур. Нет больше Римки, Вовки, Фарберушек — все мы звенья одной цепи. Цепь крутится, чертит сама по себе узор. Шаг и другой, шаг и другой… Бездумно-приятное входит в меня, словно бы убаюкивает.
— Сто-ой! — мелькнул неясно рупор учителя, будто скакнуло живое, смутно белеющее. — Все на сегодня, айда по домам…
Рупор внятно доносит усталость в голосе, кажется сам ее сгустком, медленно падающим к земле.
Цепь провисает, лишенная напряжения. В разных ее участках сшибаются звенья, охают в темноте, хохочут.