Шрифт:
0. Действующие лица и исполнители
Анна
Отрешенный, не вполне земной голос, каким в аэропортах делают объявления только по ночам, пригласил пассажиров рейса Москва – Лагос на посадку.
У Анны включилось ассоциативное мышление с твердой установкой на позитив. Лагос в Африке. Кого из африканцев мы любим? Пушкина.
Решила выпить за Пушкина. Он молодец. Правильно сформулировал.
Но ассоциативный ряд удлинился, тема тоста поменялась на ходу.
– За освобожденные народы Африки.
Мальчик за барной стойкой замигал телячьими ресницами.
– В каком типа смысле?
Не та генерация. Спроси его, кто такие Патрис Лумумба или Чомбе, предположит, что рэперы. Или растаманы.
В зрелые годы нужно выбирать собеседников из своей возрастной категории. Общие воспоминания, общий язык, общие шутки. А главное, все понятно без объяснений. Одна Аннина знакомая, лесбиянка Фиона из Нью-Йорка, тоже историк, в расслабленной обстановке, после джойнта, говорила, что именно в этом главная привлекательность однополой любви. Не надо ничего объяснять, не надо прикидываться. Тебя стопроцентно понимают, как не сможет понять ни один мужик, даже самый тонкий и умный. Слушать Фиону было интересно, но когда пролесбиянский дискурс перешел в фазу актуализации, Анна отодвинулась и поменяла тему. Быть объектом гомосексуального желания ей не улыбнулось, как говорили во времена ее студенчества. Или, как выражались ее нынешние студенты, не покатило.
«Объект желания». Термин из Анниных колониальных времен.
Незабвенный Ю. А. любил порассуждать о сущностной противоположности корневых гендерных установок. Главный женский афродизиак – чувствовать себя объектом вожделения. Женщине очень важно быть желанной, возбуждающей страсть. У мужчины наоборот: ему нужно желать и добиваться.
Философ, блин. Светило гуманитарной науки. Изрекал свои банальности с таким небрежным видом, будто мечет бисер перед хрюшкой, а она, дурочка, только замирала. Как глубоко, как точно!
Многие мысли Ю. А. когда-то казались Анне всесильными, потому что верными. Ха! Вот еще одна шутка, которой юный бармен сто пудов не поймет.
– Ю. А., you are history, [1] – скаламбурила Анна вслух, любуясь на свое щекастое отражение в пустом бокале.
– Who is history?
Мальчик знает английский. Международный аэропорт, не хухры-мухры.
– Анкора, – перешла она на итальянский.
И опять он, умничка, понял. Снова налил. Лимончик положил. Воткнул свежую соломинку. Хорошую мы все-таки вырастили молодежь.
1
Ю. А., тебя больше нет (англ.).
Положив подбородок на ладонь, она благосклонно рассматривала молодого человека.
Совсем дитё. Такие учатся курсе на третьем-четвертом. Черная бороденка клинышком, в ухе алмазная серьга. Страз, наверно. Или просто стекляшка.
Именно такие мальчики, худенькие и востроглазые, обычно навещали
Анна фыркнула, потому что именно в этот момент брюнетик, у которого руки были заняты, мотнул головой, отгоняя муху. Как есть теленок!
Алкоголь определенно пробуждал в ней нерастраченный материнский инстинкт. Захотелось сказать несмышленышу что-нибудь доброе и мудрое.
– Юноша, у меня есть для вас хорошая новость. – Анна поправила очки и сделала торжественное лицо. – Знайте: у мужчины больше шансов найти счастье, чем у женщины. Потому что женщин, умеющих любить, на свете гораздо больше, чем мужчин, достойных любви.
– Честно? – равнодушно сказал бармен.
В его глазах читалось: наклюкалась тетка.
Еще не наклюкалась, сынок, с достоинством возразила Анна, мысленно. Но это придет. Жди.
Джин энд тоник средство проверенное. Ни разу не подводило. Секрет успеха в величине дозы. Нужно пять коктейлей. Пока выпито три. Три пишем, два в уме.
Диктор по-английски воззвал к какому-то вылетающему в Женеву мистеру, которого срочно ожидают у гейта двенадцать. Неведомый мистер, наверное, тоже мандражирует где-нибудь в укромном закутке аэропорта.
Больше всего на свете Анна боялась летать.
Раньше этот страх у нее был на втором месте. Первое с большим-пребольшим отрывом занимал страх, что Ю. А. ее бросит. Семь лет назад главный кошмар ее жизни осуществился, и бояться стало нечего. Разве что перелетов. В момент, когда шасси отрывалось от взлетной полосы, Анну всегда охватывал животный ужас, который так называется, потому что поднимается из живота. По-нормальному дышать становится невозможно. То одни вдохи, то одни выдохи. Чейн-Стокс, а не дыхание.
Единственное, что помогало, это как следует надраться. Сделать местную анестезию. Чем Анна в настоящий момент и занималась.
Ирония судьбы заключалась в том, что теперь, когда Аннина карьера пошла в гору, летать приходилось все чаще.
В советские времена считалось, что историк не женская профессия. Ю. А. заявлял, что у женщин нет чувства времени, для них существует одно вечное «сейчас». Теперь Анна возразила бы ему. Зато для нас всякое время живое. Если мы в него погружаемся, мы начинаем его чувствовать, а вам этого не дано.
Когда на бывшую рабу любви свалилась непрошеная свобода, Анна сначала, конечно, впала в нервное расстройство. Чуть было руки на себя не наложила, курица несчастная. Но как-то выжила. Огляделась, прислушалась к себе.
Что-то в ней уснуло, и, наверное, навсегда. Но что-то и проснулось. А именно башка.
На факультете, Анна знала, про нее за глаза говорят: не баба, конь с яйцами. Насчет яиц врать не станем, но мозги точно есть. Откуда ни возьмись закопошились мыслишки, научные идеи. Не брошенные с барского плеча великим Ю. А., а собственные.