Там
Шрифт:
Другой поменьше, черный. Запахи неплохие: пот, говяжья сосиска, что-то клеенчатое. Но Смертью тянуло именно от черного. Никаких сомнений!
Ужасный Запах набухал и ширился, будто расползающееся сизое облако. Времени оставалось совсем мало. Оно уже почти кончилось.
Кузе неудержимо захотелось броситься вон из этого пропащего места. Но не бросать же Хозяина. Да и не успеть тому на двух нескладных лапах.
Рыжий боксер, подбадривая себя, зарычал. Ощерил зубы и ринулся на Запах.
Акт I
В
По радио поет группа «Тату»: «Я сошла сума, я сошла сума, я сошла сума…»
Рыжая собака с рычанием бросается к столику, за которым сидят Муса и Ястреб. Муса испуганно вскакивает. Стул, на котором он сидел, падает.
Ястреб оборачивается к охранникам и сердито кричит что-то по-английски, но пес переходит на лай, и слов не слышно.
Губкин и Колыванов сами изумлены, ничего не понимают.
Муса расстегивает пиджак. У него дрожат пальцы, глаза выпучены от ужаса, губы что-то беззвучно шепчут. Кузя громко лает, брызгается слюной.
«Ля иляха илля-Ллаху!» — истошно выкрикивает Муса.
Дернувшись, Ястреб поворачивается к нему, шипит что-то по-арабски, протягивает руку, но поздно. Пальцы Мусы уже в кармашке жилета.
Яркая вспышка.
Оглушительный грохот.
Крики, треск, звон стекла.
Песня обрывается на словах «Папа-мама, прости-и!»
Сцену заволакивает черный дым.
Больше ничего не видно.
События, описанные в первых одиннадцати картинах, происходят одновременно.
Двенадцатая картина начинается секунду спустя.
1.1
Картина первая
Кузя
«Беги! Ты в опасности! Все в опасности!» — кричал Кузя черному человеку, от которого остро пахло Смертью.
Но тот не понимал. Люди за исключением Хозяина никогда ничего не понимают. Да и Хозяин не всегда.
От черного человека кисло запахло страхом. Но испугался человек не Смерти, а Кузи. Вот глупый! Как будто Кузя его укусит.
Боксер перешел на лай.
«Скорей! Скорей! Времени больше нет!»
Черный человек схватил себя за бок и сделался огненным облаком, превратив Кузю в комочки разодранной плоти.
1.2
Картина вторая
Муса
С того момента, как в бар вошли охранники, Муса был сам не свой. Стеснялся выказать страх, даже отхлебнул чаю, но руки мелко дрожали, а на лбу выступила холодная испарина.
Один из кафиров нашептывал что-то своему мерзкому бульдогу. Второй, не скрываясь,
Знают! Они все знают!
Спокойно, сказал себе Муса. Просто эти неверные не любят мусульман. И вообще теперь, когда на мне жилет, бояться нечего.
Он даже улыбнулся Связному, показать, что нисколько не встревожен.
Но проклятая собака вела себя странно. Раздувала ноздри на своем жабьем рыле, смотрела только на Мусу, начинала порыкивать.
Среди учеников мадраса ходили слухи, что у кафиров есть псы, специально натасканные вынюхивать шахидов. Будто бы есть какой-то хитрый химикат, называемый эссенция. Это зелье еврейские ученые добыли в своих лабораториях из крови мучеников, отдавших свою жизнь за Правое Дело.
Не может этого быть, сказал себе Муса, храбрясь. Глупые выдумки.
Но в ту же секунду жабопес сорвался с места и рыча кинулся на него!
Все было кончено…
В первый миг Мусу охватил парализующий страх. Зато Связного мужество не оставило. Он обернулся к врагам и крикнул им что-то грозное.
Это придало Мусе сил.
— Нет Бога, кроме Аллаха! — провозгласил он, нащупывая заветный клапан.
Связной сказал что-то еще, уже не кафирам, а Мусе. Наверное, подбодрил или просто попрощался. Слов Муса не разобрал.
Собрав всю свою волю, он зажмурился и нажатием пальца вверил душу Аллаху.
1.3
Картина третья
Ястреб
От рычания за спиной он вздрогнул. Разозлился жутко, в первую очередь на собственную нервозность. Ну и на болванов, которые не могут уследить за собакой.
Черт знает что! Главное, сидят, пялятся, уроды.
— Take away that fucking dog! [4]
В этом и была его ошибка. Смотреть надо было не на охранников, а на верблюда. Услышав молитву, которую правоверные произносят, расставаясь с жизнью, Ястреб повернулся, прошипел по-арабски:
4
Уберите эту хренову собаку! (англ.)
— Не смей, идиот, ты что!!!
Но мир превратился в белый-пребелый шар и лопнул черными брызгами.
Ястреба не стало.
1.4
Картина четвертая
Шин Вада
Вада сидел и протирал очки, поэтому разглядел своими близорукими глазами лишь какое-то движение, услышал собачий лай, чей-то возглас.
Всему этому он не придал значения, потому что уже несколько минут внутри него происходило что-то очень важное и непонятное. В сердце нарастал звенящий трепет, наполнявший дух старика радостью и волнением. Вада жадно внимал этой вибрации и боялся верить счастью, которое она, возможно, сулила.