Таможня дает добро
Шрифт:
Постепенно, за год он и сам во всем разобрался, так сказать, собаку съел на водочном бизнесе. Заработал денег, купил в Москве квартиру, три небольших магазинчика для того, чтобы стать легальным бизнесменом в глазах государства. Налоги платил исправно, и никогда за два года у Барановского с налоговой службой не возникло ни одной проблемы.
— Плачу налоги и сплю спокойно, — любил говорить Геннадий Барановский всем своим знакомым.
Те удивлялись и не понимали, откуда у человека, имеющего всего три небольшие торговые точки, такие деньги. Он смог-таки
И самое главное, действительно спал спокойно, никогда не нервничал, не волновался и даже матом ругался крайне редко. В общем, все у него хорошо, глаза от собеседника не отводил, взгляд спокойный, как у школьного учителя.
Раз в месяц Геннадий Барановский ездил к своему компаньону, раз в месяц тот появлялся в первопрестольной. Мужчины тогда сразу же уединялись, и пару дней их никто не видел, они решали свои дела.
Но, как говорится и как всем известно, если что-то не имеет границ, так это жадность. Это порок, искоренить который невозможно, она, как раковая опухоль, разрастается, разрастается и постепенно охватывает весь организм — от кончиков волос на голове до кончиков ногтей на ногах. И человек становится рабом самого себя.
Именно это произошло и с Барановским.
— Послушай, зачем нам все это? — говорил ему Токарев. — На нашу жизнь, безбедную, мы с тобой заработаем. Хочешь, еще один заводик прикупим и будем тихо водочку разливать?
— Да, да, прикупим, возможно, — говорил Барановский, глядя на бульдожью челюсть своего компаньона.
С водкой дело обстояло не так хорошо, как хотелось Токареву и Барановскому. На торговцев алкоголя сильно наехали, так сильно, что их доходы сократились вчетверо и о покупке нового завода даже думать не приходилось. Водочный бизнес становился с каждым днем все более и более опасным.
А мысль о Самусеве не покидала Барановского, она крутилась в его голове, жужжала, как муха, залетевшая в перевернутое ведро, и не давала покоя. Она мучила Барановского, мучила и ночью и днем.
Наконец он случайно встретил одного из старых приятелей, и тот сказал, что знает, где живет Самусев.
Огромная квартира Геннадия Барановского, площадью в сто двадцать шесть метров, располагалась на третьем этаже шестиэтажного дома по проспекту Мира. В подъезд дорогу непрошенным и прошенным гостям преграждала железная дверь с кодовым замком и домофоном.
В начале седьмого зазвонил телефон. Барановский небрежно взял трубку, плотно прижал к уху и негромко произнес:
— Алло!
— Гена, ты? — услышал он усталый голос.
— Я, я, Ваня!
— Я недалеко от тебя, минут через пятнадцать буду во дворе. Откроешь дверь.
— Хорошо, Ваня.
Барановский собрал бумаги со стола, спрятал их в сейф. «Что-то он сегодня рановато решил припереться.» Затем подошел к окну и посмотрел во двор, заставленный дорогими иномарками. Его собственный джип стоял точно напротив окна. Минут через десять во двор медленно въехал роскошный темно–зеленый
Барановский нервно потирал руку об руку.
— Что-то ты сильно волнуешься, будто на зоне перед шмоном?
— Есть новости, Ваня.
— У меня тоже есть новости: одна хреновая, а вторая еще хуже, — сказал Токарев, медленно двигая тяжелой бульдожьей челюстью и глядя на свой портфель. — С какой начать?
— Может, выпить хочешь?
— Нет, ты же знаешь.
— Выпьем? Останешься у меня..,
— Нет, я у тебя не останусь, Гена, я поеду проведаю свою старую любовь.
— О господи! —тряхнул головой Геннадий Павлович. — Ты чего не бреешься, Ваня, а?
— Некогда мне. Мотаться много в последнее время приходится. Вот в Питер съездил, там вопросы решил. Затем из Питера на Витебск двинул, а из Витебска к тебе, в Москву.
— Значит, в Смоленск не заезжал?
— Нет, не заезжал, я по телефону с нашими все уладил. С белорусами сложней.
— Это хорошо?
— С какой новости начать? — хрустнув сильными пальцами, спросил Токарев.
— С какой хочешь, Ваня, мне едино.
— Чего так?
Мужчины смотрели друг на друга так, как смотрят игроки в карты перед решающим ходом.
— У меня тоже есть новость, думаю, она все твои застебает.
— Может, ты и начнешь?
— Нет, давай ты, — осклабился Барановский и потер щеку.
Они оба были людьми, можно сказать, могучими. Каждый весил килограммов по сто. Сидели друг перед другом как два каменных изваяния. Барановский держал бокал с коньяком, на столике лежала пачка сигарет и стояла на гнутых ножках дорогая антикварная серебряная пепельница. Как любил поговаривать Барановский, в эту пепельницу плевали князья, а графы пепел сбивали.
— Давай не томи.
— Опять наезжать начали таможенники, — Чьи? Ваши? Наши? Белорусские?
— А тебе дело? Наши, ваши, их… Таможенники, они и есть таможенники.
— Таможня не дает добро? — — расхожей фразой задал вопрос Барановский.
— Много они хотят, слишком много.
— Так надо дать.
— Куда уж давать! Они и так за наши с тобой деньги домов себе настроили, что и дворяне в таких не жили. Представляешь, Гена, раньше они на белорусской стороне хоромы себе строили прямо у границы…
— Где теперь?
— Теперь они решили, что в Латвии жить получше, и строят дома за Двиной, на латышском берегу.
Умные, — рассудительно произнес Геннадий
Умнык-то умные, а жадные какие! Без штуки баксов не подходи, слушать даже не хотят, и голову в твою сторону не поворачивают. — Может, пугнуть их?
— Как их пугнешь? Я думаю, Гена, в последний раз дадим денег, а потом смотреть станем.
— Да, дай, Ваня, им денег, пусть задавятся, пусть им наши деньги поперек горла станут.