Таможня дает добро
Шрифт:
Пантелеич подошел к Дорогину и фамильярно хлопнул того по плечу.
— Здорово, Муму!
Сергей перевернул грабли зубьями кверху и с размаху вогнал в землю тонкий черенок. Вытер ладони о полу куртки и лишь после этого пожал Пантелеичу руку.
— Непорядок, говорю, у тебя, Муму, во дворе и в доме творится.
— Потому и за грабли взялся, — усмехнулся в ответ Дорогин.
— Ты, конечно, извини, что я тебя Муму называю, но сам виноват, приучил, когда немым прикидывался. Все Муму да Муму, и я за ними следом. А теперь, поди, один и остался, кто так тебя называет.
— Было бы странно, если
— Неправильно ты живешь, Муму. Мне деньги платишь, чтобы я за домом, за садом смотрел, а сам мою же работу и делаешь. Поднимешься ни свет ни заря, в шесть утра и за инструмент хватаешься.
Пантелеич попробовал забрать у Дорогина грабли, но тот отстранил его.
— Пантелеич, я же мужик, мне без работы никак нельзя.
— Придумал бы себе другую работу, а то мне жена уже сказала: наверное, они тебя из жалости при себе держат.
– Да ты что, Пантелеич, мы без тебя как без рук.
— Думаешь, мне ваши деньги нужны? Они, конечно, лишними никогда не бывают, но выжил бы. Живут же другие на пенсию. Все равно я их не трачу, а откладываю, — Пантелеич напоследок глубоко затянулся плоской сигаретой, та дотлела практически до пальцев, затем старательно растер окурок каблуком сапога — так, что и следа не осталось. — Я тебя, Муму, никогда до конца не понимал. С одной стороны, посмотришь, свой ты мужик в доску, что тебе ни говорю, все понимаешь. Пусть не со всем соглашаешься, но свой ты по рассуждениям. А живешь совсем по–другому. Тебя, Муму, ничто испортить не может, даже деньги.
— Пантелеич, хочешь помочь, так помогай,а нет так найди себе другую работу. Доску какую прибей или посмотри, где крыша течет.
– Доски, Муму, я уже все прибил и крышу местами подлатал. Это же только кажется, что дом сам по себе стоит. К нему месяца два не притронься и, считай, пропало.
Старик снял ватовку, старую, выцветшую, но чистую, бережно сложил ее и не повесил, не положил, а именно поставил на растрескавшийся верстак, прислонив к стенке сарая.
— Ну-ка давай посмотрим, в ком из нас больше силы осталось.
— Конечно же, в тебе, Пантелеич.
— Я не дурную силу в виду имею, а ту, которая для работы нужна.
И старик, принеся из сарая вторые грабли, принялся прочесывать ими траву. Делал он это, казалось, не спеша, без видимых усилий, но Дорогин почувствовал, что за стариком ему трудно угнаться. Да и чище у него получалось, ни единой сухой травинки за граблями не оставалось. Пантелеич хитро посматривал на Дорогина из-под седых насупленных бровей и даже не улыбался. Разрыв между ними становился все больше и больше.
Наконец Пантелеич добрался до самого забора и, в последний раз проведя граблями по траве, прислонил их к доскам.
— Вот так-то, Муму, — сказал он, постучав сигаретой по загрубевшему ногтю, присел на корточки и закашлялся. — Ты, Муму, не дело делаешь, а спешишь. Не ты один такой, многие теперь так живут. А ты посмотри на шоссе, знак какой на нем висит? Правильно, выше шестидесяти ехать по нем нельзя. И все водители, кстати, о нем знают, а посмотрят, дорога, вроде, хорошая, милиции не видно, и жмут себе, кто сотню, кто девяносто, думают, что этим они себе жизнь удлиняют. А получается все наоборот. Кто спешит, тот нервный и издерганный, смотришь, раз — и сердце отключилось или инсульт
Дорогин пожал плечами. Рассуждения Пантелеича его удивили. Обычно тот говорил о вещах малозначимых, а тут принялся философствовать. Но возразить что-нибудь Дорогин не мог, говорил Пантелеич вещи правильные. Сергей ловил себя на мысли, что сам думает так, хотя и живет по–другому.
«Руки у меня чешутся, — подумал Дорогин. — А спроси, чего? Разве мне плохо живется? Другие бы за мою теперешнюю жизнь отдали все, что имеют. Деньги есть, любимая женщина рядом, врагов у меня практически не осталось/Если надо, знакомые повсюду найдутся, и среди журналистов, и среди милиции, и среди уголовников— повсюду я человек уважаемый. А то, что прошлая жизнь у меня не сложилась… Так это же прошлая. Мне, считай, еще повезло, не одну, а две жизни прожил. Нет, — — тут же–остановил себя Дорогин, — вторую жизнь ты еще не прожил, ты ее только пытаешься нащупать во времени. И именно неопределенность тебя мучит.»
— Так что, согласен ты со мной, Муму? —- как эхо, донеслись до Сергея слова старика.
— Согласен. Но жить так, как ты мне советуешь, Пантелеич, не умею. Хоть пять минут где-нибудь сэкономил, и они уже мои.
— И что ты за эти пять минут сделаешь? — усмехнулся старик.
Дорогин забросил руки за голову, под рубашкой рельефно выступили мышцы.
— За пять минут, Пантелеич, можно сделать такое, о чем всю жизнь вспоминать будешь.
— Например?
— Можно женщину любимую поцеловать,..
— Это только если в первый раз, — вставил Пантелеич.
— Еще можно миллион в карты проиграть. Поставил на один кон все, что имел, и вмиг спустил.
— Это тоже событие запоминающееся, но ради него не стоит спешить.
— А можно и умереть.
Эти слова насторожили Пантелеича. Он покосился на Муму, не понимая, говорит тот серьезно или шутит.
— Вот–вот, это я тебе и втолковываю —- навстречу смерти спешить не стоит.
— Что-то мы с тобой заговорились, — поежился Дорогин, почувствовав, как от слов о смерти мурашки побежали у него по спине. Кому, как не Сергею, было знать, что такое смерть. Он, считай, пережил ее дважды, знал, что значит распрощаться с жизнью.
— Ты моложе меня, —- сказал Пантелеич, — а о смерти больше моего думаешь. Неправильно получается. Тебе о женщинах думать надо, о том, что неплохо бы и детей завести.
— Думал уже, — мрачно заметил Дорогин.
— Плохо думал. Детей не думают, а делают, — старик плюнул под ноги и принялся за работу.
Слова Пантелеича о том, что неплохо было бы Сергею и Тамаре завести детей, не шли из головы.
«Вот же чертов Пантелеич, скажет, словно в душу залезет! — он с неодобрением посматривал на старика. —- Если бы она хотела детей, то первой бы сказала об этом. А почему я считаю, что тут должна решать женщина? Нет, со мной жить опасно, я, как магнит притягивает железо, притягиваю к себе неприятности. Больше рисковать жизнями родных и друзей я не хочу!»