Танец смерти
Шрифт:
– Отнимите у него пистолет.
– Он бросил пистолет, но...
– Поднимите его.
– Поднял.
– Застрелите его. Убейте.
– Это уж полный абсурд...
– Убейте его. Сделайте это. Вы ведь убивали раньше, знаете, как это делается. Вы можете и вы должны это сделать.
Долгое молчание.
– Вы сделали?
– Это дурацкое предложение, доктор Краснер.
– Но вы вообразили это. Разве не так? Вы вообразили, что убиваете его.
– Ничего подобного я не вообразил.
– Неправда, вообразили.
– Это... – Пендергаст замолчал.
– Вы видите его, не можете не видеть. Я говорю вам это, и вы видите... Но подождите, он еще не умер... Он шевелится, он еще жив... Хочет сказать что-то. Он собирается с последними силами, дает вам знак приблизиться. Говорит вам что-то. Что он сказал?
Долгое молчание. Затем Пендергаст сухо произнес:
– Qualis artifex pereo.
Глинн моргнул. Он узнал цитату, но видел, что Краснер не понял. То, что стало переломным моментом для Пендергаста, внезапно превратилось в интеллектуальную игру.
– Что это значит?
– Это на латыни.
– Повторяю: что это значит?
– Это значит: «Какой великий артист погибает!»
– Почему он это сказал?
– Это последние слова Нерона. Думаю, Диоген пошутил.
– Вы убили вашего брата, Алоиз, и теперь смотрите на его тело.
Раздраженный вздох.
– Вы сделали это во второй раз.
– Во второй раз?
– Вы убили его раньше, много лет назад.
– Прошу прощения?
– Да, вы сделали это. Вы убили то хорошее, что еще было в нем. Оставили пустую оболочку, заполненную злом и ненавистью. Вы сделали что-то, что погубило его душу!
Глинн невольно затаил дыхание. Спокойный, умиротворяющий голос остался в прошлом. Доктор Краснер вступил в третью фазу, и снова с необычной быстротой.
– Ничего подобного я не делал. Он таким родился – пустым и жестоким.
– Нет. Вы убили в нем доброту! Другого ответа быть не может. Разве вы не понимаете, Алоиз? Ненависть, которую испытывает к вам Диоген, невероятна в своей интенсивности. Она не могла возникнуть ниоткуда. Энергию невозможно ни создать, ни разрушить. Эту ненависть породили вы сами, вы сделали что-то, что вытравило из него душу. Все эти годы вы замалчивали свой ужасный поступок. А сейчас вы снова убили его, и буквально, и фигурально выражаясь. Вы должны посмотреть правде в глаза, Алоиз. Вы сами породили свою судьбу. Вы виновник. Вы сделали это.
Наступила долгая пауза. Пендергаст неподвижно лежал на кушетке. Лицо его было серым, застывшим.
– Сейчас Диоген поднимается. Снова смотрит на вас. Я хочу, чтобы вы его о чем-то спросили.
– О чем?
– Спросите Диогена, что вы ему сделали. За что он вас так ненавидит?
– Спросил.
– Его ответ?
– Он снова смеется. Говорит: «Ненавижу тебя, потому что ты – это ты».
– Спросите еще раз.
– Он говорит,
– Нет, нет, нет. Что именно сделали вы, Алоиз? – Голос Краснера снова стал мягким, но настойчивым. – Освободите себя от этого груза. Как ужасно, должно быть, носить его на плечах. Сбросьте его.
Пендергаст медленно приподнялся, свесил ноги с кушетки. Какое-то мгновение сидел неподвижно. Потом провел рукой по лбу, взглянул на часы.
– Полночь. Настало 28 января, у меня нет времени. Я прекращаю испытание.
Он встал и повернулся к доктору Краснеру.
– Вы приложили гигантские усилия, доктор. Поверьте мне, в моем прошлом нет ничего, что могло бы объяснить поведение Диогена. За свою карьеру я изучил немало криминальных умов. В результате понял простую истину: некоторые люди рождаются монстрами. Вы можете изучать мотивы их поведения и реконструировать их преступления, но не сможете объяснить их злую природу.
Краснер смотрел на него с выражением глубокой печали.
– Вот тут вы ошибаетесь, друг мой. Никто не рождается злым.
Пендергаст протянул ему руку.
– Здесь мы с вами расходимся, доктор.
Затем глаза его обратились на спрятанную камеру. Глинн вздрогнул: как Пендергаст догадался, где она находится?
– Мистер Глинн? Я и вас благодарю за ваши усилия. В папке еще много документов, с помощью которых вы сможете завершить вашу работу. Больше я помогать вам не буду. Сегодня произойдет что-то ужасное, и я должен сделать все, что в моих силах, чтобы предотвратить это.
С этими словами он повернулся и быстро вышел из комнаты.
Глава 42
Дом 891 на Риверсайд-драйв стоял над одной из самых сложных геологических зон Манхэттена. Пласт кристаллического сланца под замусоренными улицами уступал место другой формации – кембрийскому Манхэттену. Гнейс манхэттенской формации был очень сильно поврежден: в нем встречались слабые участки, трещины и природные туннели. Одна такая слабая зона несколько столетий назад расширилась, и образовался подземный коридор, берущий начало в подвале дома и заканчивающийся возле поросшего тиной берега Гудзона. Но были там и другие туннели, более старые и неизвестные глубины.
О них не знал никто, кроме одного человека.
Констанция Грин медленно шла по одному из таких туннелей. В темноте она чувствовала себя уверенно. Фонарь у нее был, однако она его не зажгла. Глубокие и потаенные места были ей так хорошо знакомы, что свет не требовался. Коридор местами настолько сужался, что она могла дотянуться до обеих стен руками. Хотя туннель находился в природной скале, потолок был высок и довольно ровен, да и пол, казалось, был вырублен человеком.
Тем не менее, кроме Констанции, здесь никто еще не ходил.