Танец страсти

Орха Марион

— Три побега, пропавшие сапоги, множество краж. Не сомневаюсь, что твой отчим меня наказывает.

— Тяжелый день?

— Чертовы туземцы! Они кивают и кланяются, но что бы я ни говорил — как об стенку горох!

Вечером, когда становилось прохладнее, он с другими офицерами выезжал на охоту и стрелял во все, что движется. Позже он складывал у моих ног трофеи; после удачной охоты Томас бывал совершенно счастлив.

— Ты погляди! — сиял он улыбкой. — Из этого выйдет настоящий пир, а?

Мы с Джасвиндер переглядывались. В том, что касалось моего супруга, мы с ней обычно бывали едины. Добытая куропатка

или заяц даже с виду были жесткими, павлин выглядел растрепанным и тощим. Из опыта мы обе знали, что куропатка выйдет безвкусной, а павлин годен лишь в острый суп с пряностями.

— Посмотрите, что можно сделать, — шептала я.

Когда подавали ужин, Томас с аппетитом его наворачивал.

— Это моя куропатка? — спрашивал он. — Нет ничего лучше, чем добывать на охоте себе пропитание.

Вялыми дремотными днями я занималась рукоделием. На случай, если мама смягчится и пригласит меня навестить ее в Калькутте, я принялась нашивать на платья новые воротнички, менять нижние юбки. Потом вышила монограммы на постельном белье и носовых платках. Затем поняла, что следует украсить салфетки на спинках мягкой мебели и диванные подушки. Вскоре мир сузился до размеров пялец, на которых я вышивала. Главным моим достижением стало покрывало, разделенное на множество частей, каждая из которых была украшена своей картиной из индийской жизни. Начала я скромно, с видов гор и рек, затем начала вышивать храмы и диких зверей и птиц. Потом перешла к более драматическим событиям; иголка так и сновала туда-сюда. На моем покрывале индийский лев пожирал британского офицера, на талии почтенной дамы сомкнулись челюсти крокодила, слон уносил в джунгли юную девушку.

Прошло два года после свадьбы, когда Томас завел разговор о ребенке. Мы лежали в постели, проведя свободное утро в нежных ласках.

— Быть может, это как раз то, что тебе нужно, — сказал он, тихонько поглаживая мне живот.

Я хотела подняться, но он схватил за плечи и удержал.

— Полежи со мной. Пусть ребенок там укрепится.

Даже в глазах Джасвиндер читалась жалость.

— Все еще нет маленького сахиба? — спрашивала она. — Думаю, нужно давать сахибу больше рыбы и яиц.

— Но я не хочу ребенка, — возражала я.

— Конечно же, хотите. Все женщины хотят детей.

Томас заговаривал об этом все чаще:

— Может, с тобой что-то не так? Хочешь, отвезу тебя в Калькутту, к врачу? Пусть проверит, все ли в порядке.

Я отмалчивалась. Мне было всего лишь девятнадцать, и вот уж чего-чего, а ребенка я не хотела вовсе. Мало-помалу я поняла, что имела в виду бедная больная Сара, когда толковала о «штуках», которые могут удержать мужчину на расстоянии. Если я жаловалась на сильную головную боль, Томас порой оставлял меня в покое. Малейший намек на женское недомогание заставлял его бледнеть и уходить в свою спальню. Однако несмотря на все мои усилия, он все чаще и чаще оказывал мне внимание. Он проявлял свою любовь после охоты, после светского раута, если я танцевала с кем-то другим. И однажды, когда он вернулся с офицерской пирушки, случилось неизбежное. Я проснулась среди ночи, обнаружив Томаса в своей постели; он усердно трудился. Некий инстинкт подсказал мне, что я зачала. «Боже, — просила я, — пусть это окажется

неправдой!» Однако в животе у меня как будто затянулся крошечный узелок, и я точно знала, что там укоренилось нечто живое.

Вскоре после этого начался дождливый сезон. Сначала небо посерело от пыли, затем в нем принялись громоздиться темные тучи; загрохотал гром, хлынули потоки дождя. Крыша протекала, и мы спали под огромными зелеными зонтами. Воздух кишел насекомыми, огромные мотыльки падали в еду. Однажды, когда за обедом муж Эвелины с важным видом разглагольствовал о туземцах, в рот ему залетел навозный жук. А после обеда я застала на веранде Томаса с женой капитана. Миссис Ломер была дородная дама тридцати пяти лет, с темным румянцем на щеках. Когда я их увидела, она вынимала стрекоз, запутавшихся у Томаса в шевелюре. Я мысленно усмехнулась. В ее-то возрасте — флиртовать? Вот уж нелепица какая.

По соседству зеленая плесень в одну ночь покрыла книги и обувь Эвелины. Картины на стенах гнили.

— Надо все убирать, — сказала я ей.

— Все? — переспросила она, чуть не плача.

Тот вечер не предвещал ничего необычного. Дожди прошли, и, стоя на веранде, я видела свежий, обновленный мир. Томас вернулся из офицерского клуба, раскрасневшийся после выпитого виски. Мы сели к столу; главным блюдом сегодня была курица, приготовленная в подливе из цесарки: в дело пошел бульон и сок, который цесарка дала при жарке, а само мясо никуда не годилось.

— Приятного аппетита, — пожелала я по-французски.

Томас проглотил несколько кусочков, потом вдруг помрачнел и принялся ковырять вилкой в тарелке.

— Ты морочишь мне голову, — проговорил он наконец. — Это не та птица, которую я поймал.

Растерявшись, я не нашлась с достойным ответом.

— Пожалуйста, не при слугах.

— Мне плевать на слуг! Это моя цесарка или нет?

— Томас, ну пожалуйста.

Он бросил на меня яростный взгляд, затем смел тарелку на пол. Она раскололась на две половинки, подлива забрызгала пол.

Мы оба поднялись на ноги; Томас тяжело дышал.

— Ты думаешь, это со мной что-то не так, да? — выговорил он.

— О чем ты?

— Ты прекрасно знаешь о чем.

— Томас, ты меня пугаешь. О чем речь?

— Какого черта ты еще не беременна?

Я сглотнула и села на место.

Уже несколько недель я чувствовала, как внутри растет ребенок, маленький и жесткий, будто каштан. По какой-то мне самой не ясной причине я еще не сказала об этом мужу.

— Пошла вон с глаз моих! — рявкнул он.

Я уже открыла рот, чтобы выложить ему свою новость, но тут в комнату вошла Джасвиндер. Остальные слуги стояли недвижным рядком у стены, глядя куда-то сквозь стену; Джасвиндер замешкалась у двери.

Нависнув над столом, Томас дышал мне в лицо.

— Томас, пожалуйста, — прошептала я умоляюще.

Внезапный удар ожег щеку, голова у меня мотнулась. В глазах Джасвиндер мелькнул ужас. Когда Томас, случалось, поднимал на меня руку прежде, это все же было за закрытыми дверьми. Когда он силой заставлял меня его ласкать, я старалась не огорчаться, полагая, что за все приходится платить, в том числе и за брак с офицером. Но унижать меня на глазах у прислуги? Ничего хуже быть не могло.