Танго «Сайгон»

Дивайн Мелина

О’Нил без конца повторял: «Я хочу домой… Если бы ты знал, как я хочу домой… Нет, ты никогда не сможешь этого понять, Браун… Мне кажется, я схожу с ума».

Больше половины парней отправилась во Вьетнам добровольцами, они приехали из разных уголков Америки: Орегон, Висконсин, Айова, Мичиган, Северная Каролина, Коннектикут, Небраска, Луизиана и Калифорния – но все без исключения, что бы они не говорили, хотели вернуться домой. Живыми.

* * *

Той ночью я лежал без сна. То ли из-за того, что эта была моя первая ночь во взводе, то ли потому что я никак не мог отделаться от мыслей об Энди. Справа от меня спал Кемминг (он даже ночью как будто присматривал за мной), а слева – Ли. Это было… наваждение какое-то! Энди был как раз их тех парней, какие мне нравились: высокий (он очень выделялся на фоне остальных), крепкий, с крупными правильными чертами лица, изумительно сложённый. Тела у Энди было в достатке – бёдра, икры, ягодицы, внушительные бицепсы, широченные плечи, сильная шея, даже лицо у него было не скуластое, а скорее полноватое, без угловатости – мягкие губы, ямочки на щеках. В его внешности уживались мужчина и мальчик, и они вовсе не противостояли друг другу, напротив, дополняли. В Энди было что-то такое, что при взгляде на него начинало теплеть внутри и невольно хотелось улыбнуться только ради того, чтобы увидеть, как он тебе улыбается. Он казался беззащитным и всесильным одновременно, и в этом была его прелесть, секрет его сумасшедшего обаяния. Я думал об Энди и внезапно поймал себя на мысли, что не хотел бы с ним просто переспать. Я хотел узнать его как человека. И я не только любоваться им хотел. Хотел, чтобы он со мной разговаривал, чтобы он смотрел на меня. Я хотел быть им. Я не испытывал ничего подобного к мужчине прежде. Когда я видел мужчину, который мне нравился, я думал только о сексе. Я не желал (или не позволял себе?) думать о чём-то большем, ведь я был уверен, что мои связи с мужчинами обусловлены только болезненной неуёмной похотью, в причинах которой силился разобраться. Я был уверен, что способен любить только женщин, чувствовал себя уверенно и «правильно» рядом с женщиной, мне было интересно строить с женщинами отношения, общаться с ними, спать с ними.

Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей об Энди, я не нашёл ничего лучше, чем начать думать о Кэрол. Я пытался представить, чем она может быть занята. Кэрол хмурит брови над отчётом о продажах или разговаривает с кем-то по телефону? Грызёт кончик карандаша или же пьёт кофе и беззаботно болтает с коллегами? Каким лаком у неё накрашены ногти – тёмно-красным или розовым? Какая у неё причёска – она убрала волосы в высокий пучок или позволила им свободно падать на плечи? Вспоминает ли она меня? Сможет ли она меня простить? Что с нами будет, когда я вернусь из Вьетнама?

А после Кэрол

я всё равно принялся думать об Энди. О его семье. Я решил обмануть себя – думать не о нём самом, а о его семье. Хотя бы так. Мне казалось, что он из вполне обеспеченной семьи, быть может, разорившейся (отец скоропостижно умер или потерял хорошую работу?), и Энди пришлось с малых лет зарабатывать деньги, чтобы обеспечить мать и двух сестёр. Конечно, мне представлялось, что Энди был самым старшим из троих детей Кеммингов. Я так и видел, что они живут в большом, на три или даже на четыре спальни, доме, построенном в колониальном стиле и выкрашенном светло-серой краской, в респектабельном пригороде, но всё их имущество – это только напоминание о прошлой жизни, остатки былого благополучия. А если отец Энди жив и здоров и, если его семья продолжает жить привычно и сыто? Тогда что он делает во Вьетнаме? В звании сержанта? Может быть, он из семьи военного? Но опять не сходится. Может быть, он тоже бежал на войну от чего-то? Так же, как и я. Может быть он?.. Что он мог натворить?

Следующий день тянулся бесконечно. Сразу после завтрака мы вышли патрулировать. Патрулирование – это, пожалуй, самая напряжённая, самая утомительная и самая нудная военная задача. Конечно, нельзя патрулирование сравнивать с боем, свистом пуль и автоматными очередями, с едким, бьющим в лицо запахом смерти, которым наполнен воздух, и яростью, довлеющей над страхом, застилающей глаза. Когда идёшь по джунглям, думаешь только об усталости и меньше всего – о внезапности, с которой можешь схлопотать снайперскую пулю или оказаться насаженным на колья ловушки, как кусок мяса на вертел. Очень тяжело находиться в постоянном напряжении и ждать подвоха от каждого куста и поворота тропы.

Чувствовал я себя неважно то ли из-за того, что мне не удалось выспаться, то ли из-за того, что за почти двое суток ещё не успел привыкнуть к жаре. Наш отряд двигался колонной по узкой тропе, и всё, о чём я мог думать, – это как не сбить шаг, всё, на чём я был сосредоточен – это как идти след в след за Энди, который шагал впереди. Когда Энди казалось, что место опасно, он останавливал меня, преградив путь рукой, прислушивался, замирал и не двигался с места. И не позволял мне этого делать, пока не убеждался, что всё в порядке. Ближе к полудню солнце стало жарить немилосердно и даже в тени нельзя было найти спасения. Деревья почти не пропускали солнечный свет, зато создавали эффект теплицы. И самым неприятным во всём этом было то, что приходилось всё время двигаться, идти вперёд и вперёд, почти без остановок, когда вся грудь и спина покрывались испариной, а воздух был таким вязким – не продохнуть – что хотелось не только стянуть с себя форму, но и содрать кожу, и остаться с обнажёнными, сочащимися потом и кровью мускулами.

Конец ознакомительного фрагмента.