Танго втроем
Шрифт:
– Скорее! Король аплодирует!
Я сделала это! Добилась своего! Уже тогда, тем дождливым днем, выходя из библиотеки Госфильмофонда, я упрямо думала: не должна папка с надписью «Эльжбета Гурняк» оставаться такой тонкой, она просто обязана пополниться еще парочкой конвертов с рецензиями. Вот такая мысль засела у меня в голове. Совсем как у Иуды, который хотел все исправить. Только ему не удалось это сделать…
Поздно вечером, вернувшись домой – мы давали спектакль «Девичьи обеты» Фредро, – я заметила грустное лицо Зигмунда. «Неужели он так сильно переживает?» – подумала
– Ты плохо себя чувствуешь? – спросила я как можно нежнее.
– Тадеуш умер.
Сперва я даже не сообразила, о ком это он:
– Какой Тадеуш?
– Ты что, совсем не в себе? Все уже знают. Тадеуш Лонцкий. В Познани, прямо на сцене, во время репетиции «Короля Лира». И знаешь, какие слова он произнес последними? «Тогда еще не все пропало. Если хотите поймать, побегайте за мной. Лови, лови, лови!..»
«Вот как все устроено в жизни, – подумала я, – сегодня кто-то вновь взошел на подмостки, а кто-то навсегда ушел со сцены…» Вслух я этого не сказала – Зигмунд отнесся бы к моим словам как к святотатству. У него с Дареком было кое-что общее: оба считали Лонцкого великим актером.
– Один из величайших актеров мира, – говорил Зигмунд.
– Великий из великих, – вторил ему Дарек, разумеется не ведая о мнении Зигмунда.
Я взялась за приготовление ужина, пока Зигмунд смотрел последний выпуск новостей; было около двенадцати. В «Новостях» говорили о Лонцком, перечисляли его самые выдающиеся театральные роли. Зигмунд выключил телевизор, и мы сели за стол.
– Как дела в театре, как прошла репетиция? – спросил он, не поднимая глаз от тарелки.
– Нормально, как всегда бывает на первой репетиции – суета, раздача ролей и текстов пьесы. Бжеский долго распространялся о величии Булгакова, как будто об этом никто не знает…
– Булгаков, наверно, там, – Зигмунд ткнул пальцем в потолок, – навострил уши и слушает. – Он рассмеялся. – Не очень-то он был в почете при жизни…
– Ну что ж поделать, бессмертие надо выстрадать.
– Да, он страдал, и страдал немало.
«И тебе бы не помешало, скорее на пользу бы пошло», – со злостью подумала я.
– Думаю, наша постановка станет событием…
– Постучи по дереву, – оборвал он меня, – сколько раз тебя учил – никогда не говорить заранее! В театре важен только результат, цыплят по осени считают…
Повисла долгая тишина, нарушаемая только стуком приборов по тарелкам.
– Эльжбета пришла?
– Пришла.
– Ну и как?
– Хорошо. Читала роль, правда, пару раз ошиблась…
Зигмунд перестал жевать и пристально взглянул на меня:
– А что это ты нахохлилась, как сова?
– Просто устала.
– У нас сегодня был трудный день, а для Тадеуша он стал последним в его жизни. Двадцать второе февраля – черный день для нашего театра.
Я вдруг вспомнила о Дареке и о том, чем для него стала эта смерть. И решила съездить к нему завтра утром перед репетицией.
Дарек получил диплом, но философом не стал – переквалифицировался в компьютерщики, и, кажется, очень удачно, его ценили.
– Вот это да-а, – протянул он при виде меня, – кто ко мне на огонек заглянул!
Он почти не изменился, может, только немного набрал вес. До этого Дарек был худющий, прямо скажем, как жердь, это при его-то росте. Я окинула взглядом квартиру, небольшую, но отлично обставленную. В ней было две комнаты. В спальне стояла только широкая тахта и музыкальный центр хай-класса. Мы тоже хотели купить подобную установку, но нас отпугнула цена, и, кроме того, такая мощность для нашей однокомнатной квартиры была бы чересчур.
– Вот построим дом, тогда купим… – сказал Зигмунд, когда мы выходили из магазина.
В другой комнате, служившей Дареку рабочим кабинетом, разумеется, стоял компьютер, были еще книжные шкафы, стол со стульями и кресло с торшером для чтения. На стене, ближе к прихожей, висел постер с Тадеушем Лонцким. Не знаю, было ли это случайное стечение обстоятельств, но под плакатом горела свечка. Дарек перехватил мой взгляд.
– Зажигаю свечки, потому что не переношу табачного дыма, – сказал он, – у меня недавно был приятель в гостях и страшно накурил.
– Но свечку ты так и не затушил.
– Ну, не затушил, – признался он, немного смутившись.
Он поставил ее в память об актере. Этот рационалист и циник поставил свечку в знак траура. Меня это тронуло.
– У тебя ко мне дело? – напрямик спросил он. Было видно, что он внутренне напрягся из-за того, что я застала его с этой свечкой.
– Мне просто интересно, как ты живешь. Что у тебя нового? Эта смерть… мы с Зигмундом так переживаем. Зигмунд очень ценил Лонцкого.
– Теперь он, наверно, обрадовался, что остался один на площадке.
«И зачем я сюда пришла? – вдруг подумала я. – Два раза в одну и ту же реку не входят».
Наш городок, мои школьные годы, те времена, в которые нас связывала с Дареком дружба, казались теперь такими далекими, нереальными. Даже то время, когда мы жили с ним под одной крышей. Моя мама любила Дарека и была страшно расстроена, когда его заменил Зигмунд:
– Если бы ты вышла замуж за Дарека, я была бы спокойна за тебя. Он приличный парень.
– Зигмунд тоже приличный человек, – отрезала я.
– Оля! Побойся бога, он старше меня на три года, что уж говорить о тебе!
Бедная мама, в тот момент она рассуждала как заурядная бухгалтерша. Мой профессиональный выбор с самого начала ее беспокоил.
– Оля, ну скажи, сколько их, этих знаменитых актеров? – говорила она. – Пара-тройка, а остальные перебиваются кое-как.
– Ну, дай мне хоть попытаться, мама. Вдруг получится?
Мама только качала головой. Мой дебют в «Трех сестрах» стал для нее настоящим потрясением. Она взяла отпуск за свой счет, приехала в Варшаву и ходила на каждое представление. Поселилась в моей квартире, а Дарек на это время перебрался к другу в общежитие.