Таран
Шрифт:
Она была как во сне. Все вокруг заволокло мглой, лишь два женских лица проглядывали сквозь нее, неправдоподобно четкие, строгие, всезнающие. Да еще вспыхивал порой прожектор зеркальца, не позволяя отвести взгляд.
– Все давно известно, все разгадано, – журчали голоса, наполняя сжавшееся сердце Алены невыносимой тоской. – Не трать время на расспросы, а трать время на спасение. Ну-ка, позолоти руку, чтобы волшебное слово против порчи узнать. Без денег нельзя, даром только кошки любятся.
Алена зачем-то расстегнула сумочку. Вернее, сумочка
– Монетку дай, дай, – приговаривали цыганки. – Нет монетки? Тогда бумажку давай, эй, не бойся, не пропадет твоя бумажка, гляди, я ее в кулаке держу…
– Нет, – выдохнула Алена.
– Как же нет, когда да, – нашептывали ей. – Ты ведь знала, что так будет, когда остановилась. Теперь еще давай денежку… и еще… и еще…
Стодолларовые купюры одна за другой выскальзывали из безвольных пальцев Алены, сворачивались, комкались, скрывались в чужом кулаке, а она не могла воспрепятствовать этому, потому что зеркало светило в глаза, а в ушах звучала скороговорка, которую она пытался запомнить:
– Повторяй, повторяй, ни словечка не пропускай… Ходи-броди, беда, полями-лесами, стежками-дорожками, мимо меня, мимо…
– Мимо, – произнесла Алена голосом смертельно пьяного или смертельно больного человека.
– Ищи-свищи, беда, во других краях, во других городах, мимо меня, мимо…
– Мимо, – простонала Алена. – Деньги… Деньги верните…
– На! – разозлилась цыганка, сунув ей бумажный ворох. – Ай, дура бестолковая, голова садовая! Кукушка в последний раз кукует, а она о деньгах толкует. Ладно, так и быть, забирай, только крепче пальцы сжимай, а то уронишь, потом не догонишь. Деньги-то твои свободу почуяли, ожили, вырваться хотят. Слышишь, как шевелятся?
– Да, – пролепетала Алена, с трудом удерживая рвущийся из ладони ком. – Ходи-броди… Ищи-свищи…
– Молодец, – сказали ей. – Вот так и стой, красавица, пока не уляжется. А потом ступай куда глаза глядят, быстро иди, не оглядывайся.
Стало тихо. Людские потоки беззвучно текли мимо Алены, не затрагивая ее, вросшую в землю. Осторожно, словно в кулаке ее находилась змея или ядовитая жаба, она подняла руку и посмотрел на свои стиснутые пальцы. Приподняла один, другой, третий. Раскрыла ладонь. Тупо уставилась на смятую газетную бумагу, не веря своим глазам. И это все? Ее облапошили? Отняли тысячу долларов?
– Стойте! – закричала она так, что привокзальная площадь мигом наполнилась привычным тысячеголосым гамом, шумом, гулом, рокотом.
Но громче всего звучали шаги Алены, бросившейся за цыганками. Они не успели скрыться из виду и, обнаружив преследование, перешли с торопливой ходьбы на бег, проявляя удивительное для своей комплекции проворство. Прохожие останавливались, желая выяснить, кто за кем гонится. Подобно лыжнице, совершающей слалом, Алена ловко обминала человеческие фигуры и не задумывалась о том, как станет отбирать деньги, когда настигнет мошенниц.
Растерявшиеся цыганки не додумались юркнуть в какую-нибудь щель или скрыться в подворотне.
– Верните деньги, немедленно! – распорядилась она категоричным тоном учительницы, отбирающей сигареты у учеников.
Она протянула руку, и это было ее последнее осмысленное действие, поскольку на площадке, еще секунду назад выглядевшей такой тихой и пустынной, началось настоящее столпотворение. Стоило приблизиться к двум мошенницам, как тех поглотила пестрая толпа цыганок с детишками и без. Появившись, словно из-под земли, они вели себя соответственно: кривлялись, ругались, плевались, норовили пустить в ход когти.
– Какие деньги, ты! – кричали на Алену, щипая ее, дергая за плащ, вынуждая поворачиваться из стороны в сторону. – Что ты к порядочным женщинам пристала, проститутка бесстыжая? Проваливай!
Напор был столь яростным, что через минуту она уже не требовала, а просила, умоляла:
– Пожалуйста… Хотя бы часть отдайте… Мне долг отдать надо… Иначе хоть домой не возвращайся…
– А тебе домой и не надо! – завизжала распатланная бабища, поворачиваясь задом и задирая юбку. – Тебе сюда, гляди!
– Пятьсот долларов, – лепетала Алена, окончательно потерявшая из виду двух мошенниц. – Половину, хотя бы половину.
– Пятьсот баксов тебе? А это видела? Мне трусы купить не на что! – Еще одна юбка взлетела вверх. – Убирайся прочь, попрошайка несчастная!
– Не то проклянем, – сыпались со всех сторон угрозы.
– Сама сдохнешь и близких за собой в могилу потащишь…
– Родители есть?
– О родителях подумай!
– Убирайся! Убирайся!
– Верните деньги, ну пожалуйста, – клянчила Алена. – Мне иначе никак…
Выбрав в безумном хороводе старуху, не принимающую участия в травле, она адресовала возгласы ей. Седая цыганка наверняка являлась многодетной матерью и бабкой не одного десятка внуков. Неужели не сжалится, неужели не войдет в положение?
– Гражданка! – рвалась к ней Алена. – Мамаша! Не обеднеете ведь… Половину… По справедливости…
Несколько пар рук вцепились в нее, не позволяя сделать ни шагу. Кто-то укусил ее за предплечье, кто-то схватил за волосы, а одна чертовка даже хлестнула Алену по лицу щетинистой кисточкой хвоста. Но она, заметив замешательство старухи, смотрела только на нее, обращалась исключительно к ней:
– Мне нельзя без денег! Я все равно не отстану! Слышите меня?
Всклокоченная, растерзанная, исцарапанная, она выглядела не грозной, а жалкой, и прекрасно понимала это, но на что ей еще было рассчитывать, как не на милосердие? Драться с цыганским табором было все равно что рой разъяренных ос руками разгонять, и Алена больше не рвалась в бой. Она просто кричала, до предела вытянув шею:
– Женщина, нельзя так, не по-людски это! Слышите, женщина? Пожалейте меня!
Старуха отреагировала на предложение совершенно неожиданно.