Тарантелла
Шрифт:
– Ну, а настоящий, прости Господи, некультурный ф-факт, - фыркнула она, это что же такое, по-вашему?
– А вот он, мы его уже назвали, маскируемый этой самой вашей культурой главный факт: она самка. И именно потому так упорно приобщает к себе, адаптирует всё, попадающее к ней в лапы. Да всё её содержание есть насильственная адаптация, что ж ещё! Вы же работаете в университете, по вашим словам, так вам ли не знать, чем вы там занимаетесь? Вы адаптируете то, что создали другие, не ваша многотысячная армия, а немногие создатели. Которых, между прочим, вы в процессе адаптации для начала в гроб загнали. Все они, без исключения, при жизни подвергались вашим гонениям. Подлинный творец переменчивая жизнь, а культура непримиримо враждебна капризному творчеству. Ведь она так нуждается в чём-то неизменном, иначе - что вы станете совать в свои музеи, описывать в законах, про что читать лекции? Примирить
– Как вы, однако, разгневаны, можно подумать, это на ваше безжизненное тело кто-то плюнул, и это вас морят голодом, гений... Но в одном вы правы, ядовито улыбнулась она, - мы там слишком поглощены конкретной работой, и времени на поверхностные разговоры за стойкой у нас не остаётся. Такая уж у нас кропотливая работа, у мыслящих животных: самок и личинок. Можете не оскорбляться, вас это животное определение не касается. Этот хаотический шелест, который вы производите своим языком, и ваша укоренённость... в стуле, требуют растительного определения: мыслящий, что он - мыслящий, тростник. И работа культуры - вовсе не то, что хаотически нашелестел тут этот тростник, а как раз упорядочение такого и всякого хаоса, прояснение скрытой в нём причинности, внесение в беспорядок стройности...
– Внесение! То есть, приписывание причинности тому, что живёт мотивациями. Цель вашей писанины, всей работы, и есть: навязать миру мёртвую причинность, принудить всех забыть о живых, подлинных мотивах его существования.
– Совсем наоборот, разве не вы пытаетесь принудить меня забыть о живых мотивах, направивших меня сюда, как уже сделали это с самой тарантеллой? Попробуй, раскопай теперь её подлинный мотив... Но я постараюсь это сделать, ведь и я привыкла к размеренной работе, осмысленной, в отличие от... некоторых других с их болтовнёй ни о чём ради самой болтовни.
– Почему ж ни о чём?
– перебил её священник.
– О том, да о сём... Опуститесь на землю, signora, в нашей человеческой обыденности всегда так: говоря обо всём, говорим ни о чём. Всё небесное, его сиятельное единство, опускаясь сюда к нам поближе, в земную обыденность, сейчас же здесь становится тусклым то да сё. Оно становится таким из милосердия к нам: иначе бы мы его не увидели, глянув на него в упор - ослепли бы от его сияния. Вы уже убедились в такой опасности, signora, несмотря на ваши эти чудесные очки... А так оно может присутствовать здесь, среди нас, не угрожая нам слепотой.
– Можете поздравить padre, - кивнул Адамо.
– По его словам, чем ближе мы ко всему - тем ближе мы к ничему. Его суждение куда изящней знаменитого суждения Сократа, и заплатил он за него намного больше. Сократу оно стоило всего лишь земной жизни, переселения в небеса, в ни то - ни сё, в ничто. А padre заплатил за него опусканием с сияющих небес на обыденную землю. Это уже что-то.
– А для меня обыденность не болтовня, работа! Хорошо, я спускаюсь на вашу землю и милосердно соглашаюсь, что в вашей болтовне есть какой-то смысл, хотя, по правде говоря, из-за неё меня уже колотит и тошнит. И крепкая башка закачается между этими вашими тем и сем. Я согласна, так почему же теперь вам, и всем другим, не признать из милосердия, что есть какой-то смысл и в моей работе?
Она наморщила нос, возобновляя свою жалобу на непонимание других. И таким образом снова ступила на прежний, не раз уже протоптанный путь, не
– Эти другие не принимают мою работу всерьёз, и настраиваются ко мне враждебно, как только узнают про неё. Понимаю, большинству моя работа кажется бесполезной игрушкой. Мне бы надо в поте лица зарабатывать на жизнь, на кукурузных полях или в цирюльне. На худой конец - горничной в гостинице. Тогда меня можно будет принять всерьёз, и даже подать чаевые. Но вернёмся лично к вам, Адамо: ведь это вы их так настроили! Я не маленькая, знаю, что так быстро их не раскачаешь, нужна предварительная настройка. Они слишком тупы и сами не смогли бы... Правда, padre? Это вы раздразнили этих пауков, потому что поумней их и пользуетесь их тупостью, а в каких целях? Вы подсунули им идею объяснить моё появление акцией европолиции, налепили чёрт знает чего... А зачем, пошутить захотелось? Прекрасно, пошутили - теперь вы мой должник. Вот и помогайте. В принципе, исходя из ваших личных качеств, именно вы и должны быть моим союзником, Адамо...
Она судорожно сглотнула слюну и ткнула указательным пальцем в воздух справа от себя.
– А не их. У нас ведь родственные интересы. Я имею в виду, хотя бы, что мы оба читаем серьёзные книги. Другие ничего, кроме иллюстрированных журналов или газеток, которые им рекомендовали ещё в семинарии, в руки не берут. И этого немало, мы с вами родственные типы, по одному образу и подобию созданы, так сказать. Да и за плечами у нас одно и то же, и чего нет тут ни у кого: университет.
– У вас слишком богатое воображение...
– заметил он.
– Ничего удивительного, воображение - моя работа!
– Я имею в виду ваше заблуждение, что всё это делает нас родственниками, возразил он хладнокровно.
– Если вы так уж привыкли к размеренной работе, вам надо бы и это сформулировать адекватно, не прибегая к неумеренному воображению: этому особому приёму и учиться надо особо. Например, сформулировать так... Явления подобны, если в сходственных точках пространства какой-нибудь сцены, скажем - тут, в сходственные моменты, скажем - теперь, характеризующие их величины соразмерны друг с другом.
– Скажем лучше словами padre: здесь и сейчас, они точней, - ехидно поправила она.
– И сойдёмся в сходственных точках и моментах.
– Вот-вот, это и есть ваше заблуждение. Я сказал, что хотел сказать - тут и теперь! Вы слушайте padre внимательней, иногда и у него бывают дельные мысли: небеса едины, а земля полна различий. Единые, для всех одни и те же, небесные тут и теперь, опустившись на землю обыденности, становятся различиями каждого. Отныне удел каждого - каждому своё, здесь и сейчас: свой миг и своё место. Это опускание с небес общего, присваивание его каждым через своё здесь и сейчас, устраивание всё новых и новых различий, мигов и мест - серьёзная работа. И делается она непрерывно, а наилучшим образом - такими нашими разговорами, как сейчас. Но и вы, кем бы вы там ни работали, делаете то же, хотя и похуже. Может быть, эта работа составляет смысл всей нашей жизни и всех разговоров: опускание высшего вниз, на землю, единого - в конечные различия, конечное унижение вечного до мига, выкуривание его из его рая. В отместку, наверное, за то, что мы были когда-то изгнаны из него. Как бы там ни было, а мы лишены единого вечного теперь, общего на всех, в котором могли бы занять общую позицию и сказать: мы тут. Так что подобие между нами невозможно принципиально: на земле таких сходственных точек, где мы могли бы сойтись, нет. Попробуйте-ка усесться здесь, со мной на одном стуле, в тот же миг, когда я на нём сижу, сейчас! Попробуйте совместить несовместимое! Как видите, такого совпадения как чтение книг, если оно и вправду между нами есть, недостаточно, чтобы домогаться статуса родственника, для этого ещё надо жить в настоящем раю. Но мне не привыкать, вы такая не одна, не воображайте: многие напрашиваются на эту должность, хотя они и не читают вовсе, попросту неграмотны... И у вас нет никакого преимущества перед ними, хоть вы и, допустим, грамотны. Потому что мы с вами читаем разные книги даже тогда, когда читаем одну и ту же книгу.
– Ну, и что читаете вы?
Она прищурила, почти сжала веки, и даже перегнулась через конторку. Но обложка книги была надёжно прикрыта его ладонью.
– Надели бы очки с диоптриями, увидели бы без напряжения, - посоветовал он.
– И чего ради вы терпите такие неудобства, а? Ладно, это ваше дело... Вам и терпеть последствия. А вот скажите-ка, какие книги читаете обычно вы? Что-нибудь полезное для вашей работы, не так ли. Из уголовного законодательства, то есть, филологии... и всё, ведь правда?